Журналист в очках, довольный своей иронической фразой, приостановился под сосной, закуривая сигарету. Худощавый подал ему спичку.
— Послушай, — сказал он, разминая в пальцах сосновую хвою, — ты тут что-нибудь понимаешь?
— Я уж давно тебе сказал: нет, не понимаю. Это непонятная страна и странные люди.
— Ну да, Россия непостижима… Но ведь это поляки?
— Они сейчас тоже здесь, в этой стране.
— Что же из этого следует?
— Не знаю. Во всяком случае что-то следует. И это лучше всего доказывается тем, что ничего невозможно понять.
— Ты помнишь те отряды в Шотландии?
— Помню, там не было того, что здесь.
— А именно?
— Как бы тебе сказать… Ну, просто… экстаза…
— Чепуха!
— Может быть. Только чем же ты это объяснишь? Атмосфера? Да, другая атмосфера.
— Какая?
— Именно — экстаза, подъема. Ты видел, как они принимали присягу?
— Дурацкий вопрос.
— Нет, нет. Ты, кажется, главным образом интересовался количеством. А я присматривался. Ты заметил, какие у них были лица?
— Лица? Наверное, разные.
— Вот именно. И разные — и одинаковые… А этих орлов видел?
— На танках?
— И на танках. Не только этих, а тех, которые летали над поляной. Во время присяги.
— Видел, показывали каких-то птиц, ворон или орлов — не знаю. Но какое это имеет отношение к делу?
— Именно орлы, а не вороны.
— Так что? Очевидно, где-то здесь неподалеку их гнездо.
— Конечно… Орел является польским гербом!
Журналист в очках остановился.
— Ну, знаешь… Можно подумать, что мы уже побывали на банкете и ты напился. Может, вступишь в эту мистическую дивизию?
— Нет, мой дорогой. Они здесь в реке купаются. Это слишком по-деревенски, я привык к ванной. Но одно могу сказать тебе с полной уверенностью…
— Что?
— Твердый орешек придется разгрызть этому их правительству в Лондоне…
— Ты думаешь?
— Увидишь. Пойдем-ка на этот банкет.
На тропинке они разминулись с Шуварой. Он свернул вниз, к реке. Предвечерний шепот проносился по соснам. Медленно, сонно покачивались ветви. В траве монотонно кричали сверчки. Лес кончался, к крутому берегу протянулась небольшая утоптанная лужайка. В небе горел закат, и в сиянье последних, невидимых уже лучей медленно и величаво погружалась большая птица.
Шувара невольно следил за полетом птицы до самого края неба, где все уже подергивалось тенью и где погас еще минуту назад горевший на крыльях птицы отблеск. Орел словно растаял в надвинувшемся вечере. Только сейчас Шувара заметил, что он стоит уже у самого берега, на невысоком обрыве.
Под меркнущим небом, среди звенящей сверчками тишины, текла широкая величественная река.
Глава XI
В эти дни умирал осадник Хожиняк.
Еще утром, на учении, он почувствовал омерзительную, назойливую тошноту. Ноги были точно из ваты и не держали тела. Сперва он подумал, что это от консервов: во рту был вкус тухлого жира и становилось дурно при одном воспоминании о розовой, облепленной желтым жиром массе. Но когда он шел в палатку, у него разболелась голова, заплясали перед глазами красные пятна. Шатаясь, как пьяный, он с трудом добрался до палатки — растянутой на кольях грязной парусины. Теперь он знал, что́ с ним и чем это кончится. Злым, враждебным было это чужое солнце, пылающее, как факел, над злой, враждебной пустыней. Злой, враждебной была каменистая почва под ногами. Все здесь было враждебным и чуждым. Его не манили к себе даже пальмы — единственная зелень в этих краях. Они высились вдали, с прямыми мощными стволами, будто обвернутыми в косматые мешки, и их широкие султаны казались в прозрачном воздухе ненастоящими, вырезанными из бумаги, — не верилось, что они могут давать тень. Да, впрочем, и они были далеко, за частым заграждением из колючей проволоки, охватывающим со всех сторон лагерь.
Неудержимый приступ рвоты заставил его с трудом подняться с постели, и он прочел свой приговор не только в стремительном, задыхающемся биении своего сердца, но и в глазах товарищей. От этого не уйти. Раз поймав человека в свои хищные когти, злое чуждое солнце никогда не выпускало его.
Он еще пытался бродить по палатке. Голова гудела, трещала от боли. Рой красных пятен, ярких, жгучих, мелькал перед глазами. Сердце подступало к самому горлу.
На следующий день он уже не мог стащить свое тело с подстилки. «Это конец», — сказал он себе сурово и просто. Пришла его очередь — после стольких других, кого он сам помогал выносить из палаток. Не выдержали они, не выдержал и он.