«Меня загородили ширмами… Меня загородили ширмами…»
Где он это видел? Ах да — там, в первом госпитале. А потом раненого вынесли, он умер за такими ширмами. Чтобы другие не видели. Значит, и я умираю…
Голова как будто не болит. Хорошо. Хоть бы укрыли чем-нибудь… Но нет, одеяло тут, на нем, и натянуто до самого подбородка. И все же холодно рукам, ногам, всему телу. Ведь еще только осень? Может, здесь так холодно потому, что это север, Москва?
«Нет, это потому, что я должен умереть. Я ранен в голову и умираю», — понял он.
— Холодно!
— Холодно? Сейчас, сейчас, голубчик, — наклоняется к нему женское лицо.
Руки осторожно подтыкают с боков одеяло. Ногам становится горячо — к ним, наверно, положили пузырь с горячей водой.
— Я умираю?
И сразу отвечает милый, теплый голос:
— Что вы, что вы! Будете жить, надо жить, надо еще Варшаву увидеть… Вы только слабенький, но это пройдет!
«Это пройдет», — повторяет про себя поручик Забельский. Что пройдет? Нет, его не обманут, он знает, что означают эти ширмы, он их видел в том, другом госпитале. Варшава… Что она знает о Варшаве? Бомбы разнесли в куски улицу Новый Свет… Нет, видно, так уж оно и будет, придется умереть. Рана, должно быть, тяжелая, — операцию он перенес, а теперь умрет.
Ширма отодвигается. У койки вдруг становится тесно. Мужчина в очках, в смешной белой шапочке. Будто повар. За ним другой. И сестра, которая говорила: «это пройдет». И еще кто-то.
— Ну, как живем? — спрашивает высокий мужчина, и сестра показывает ему бумажку с какими-то записями, что-то шепчет, а тот утвердительно кивает головой.
— Профессор, а может, ему бы…
Ага, значит это профессор. Сколько их тут собралось, возле его койки! Но он все равно умрет. Надо бы еще увидеть Варшаву… Но и Варшавы уж нет… Как стыдно — люди смотрят, а он плачет, взрослый мужчина, поручик. Одна за другой катятся слезы по щекам.
— Не надо, не надо. Такой хороший мальчик…
Какие смешные слова! Мягкий носовой платочек отирает ему глаза.
— О чем слезы? — ворчливо спрашивает профессор. — Будем жить, обязательно будем жить, Варшаву еще брать будем!
Варшавы нет. Ее смели с лица земли, разнесли в куски снаряды. Ведь они сами знают это, должны знать. И все-таки говорят о Варшаве. Значит, не надо умирать?
Тянется утро, день, и снова приходит вечер. Не хочется думать, не хочется разговаривать. Но страх куда-то исчез, будто его отогнали слова высокого профессора.
«Может, я все-таки выживу?» — думает поручик Забельский.
Дни однообразны, похожи как две капли воды один на другой. Утро, день, вечер. Разница лишь в том, что теперь он пьет не только воду, а еще бульон, и ест компот, и перевязки не так болезненны. Только слабость во всем теле. По правде сказать, он мог бы уже и поговорить. Ведь и справа и слева лежат свои, товарищи по дивизии. Иногда даже хочется спросить кое о чем, помочь своей памяти. Но еще не время. Прежде надо решить самое важное: кто он такой? Кем он встанет с этой госпитальной койки? Поручиком Забельским или рядовым Новацким?
Долгие, долгие часы. Есть время точно восстановить в памяти все. Всю эту историю в Полесье. Высокого крестьянина во дворе, где валялась солома. Он видит его так отчетливо, будто это было сегодня. Высокий мужик, в избе которого они нашли приют. И выстрел — прямо в лицо.
Вспоминается словно о ком-то другом, не о себе. Но ведь это был он, поручик Забельский. И дальше, и дальше — вплоть до литовской границы. Вся история поручика Забельского. Но ведь дело не в этом. Никому не докопаться до старых историй, никто не нападет на его след. Огнем и кровью снесло ту деревню, огнем и кровью снесло всю ту жизнь, ураган прокатился по тем местам, и, верно, не осталось ни одного свидетеля. Нет, дело не в этом…
«Но в чем же? В чем? — мучается раненый. — Я Новацкий… И дело с концом».
Но нет, это тоже неправда. Как трудно продумать все по порядку, до конца. Неправда, что все вернулось на свои места. Издалека, чуждо всматривается он в того, другого, в поручика Забельского. Не только чуждо — враждебно. Но кто же смотрит так на поручика Забельского? Рядовой Новацкий? Рядового Новацкого давно нет на свете. Бог его знает откуда и зачем он пристал к той группке, что пыталась пробиться в Литву. Хотя…
Теперь вдруг вспоминаются некоторые мелочи, не замеченные тогда, незначительные подробности.
Нет, тот, у кого он забрал документы, тоже не был рядовым Новацким. Неизвестно, где и когда погиб рядовой Новацкий — тот, что умер от тифа, тоже, несомненно, был офицером. Все они в этой хибарке над Стырью были офицерами. И только один — но этот один был осадником… Да, а тот, что умер от тифа, вероятно еще раньше достал себе документы Новацкого. Уже третий человек носит эту фамилию. А кем, каким человеком был первый, подлинный рядовой Новацкий? О нем поручик Забельский ничего никогда не узнает. Зато знает о третьем… «О каком третьем? — вдруг удивляется он. — Да ведь третий — это как раз я сам».