Солдат Первой дивизии. Арка в лесу, зеленые гирлянды хвои, красно-белые флажки и надпись: «Привет, вчерашний скиталец, ныне солдат!» Орел с широкими крыльями, без короны. Инструктор Завейко, из всех сил старающийся, чтобы все поняли его русскую речь. И странно, ведь он, поручик Забельский, и в самом деле учился там, учился многому, что ему было необходимо, как рядовому, и чего он не знал, хотя был когда-то поручиком. Новая война, новое оружие и новые люди… Как вспомнишь парады и смотры, в которых принимал когда-то участие поручик Забельский! Кто насмешливо улыбается, вспоминая эти парады? Рядовой Новацкий? Но ведь никакого рядового Новацкого нет. Это поручик Забельский глумится над самим собой. Только в Первой дивизии, на солдатской службе, и пришлось ему впервые узнать, что такое армия, что такое оружие, что такое война.
Неведомо откуда, словно из тумана, выплыло чье-то худощавое лицо с серыми глазами. Где я видел этого человека? И почему этот человек вспомнился как раз сейчас?
Узкая тропинка, вьющийся по деревьям хмель. Ну, конечно, — это тот украинский крестьянин, коммунист, повстречавшийся в сентябре. Оказалось, что он говорил правду. Он был прав. Он больше знал о Польше, чем Забельский, поручик польских войск. Но почему же Забельский не знал? Ведь все было ясно, как на ладони, — достаточно было вглядеться, хоть на минуту задуматься… Возможно ли, чтобы не нашлось ни одной минуты для такого раздумья? Почему он столько лет верил пустому вздору, лживым фразам, вместо того чтобы хоть раз воспользоваться собственным разумом?
Вспомнились разговоры в семье полковника. Кичливые бредни, которые Забельскому приходилось слушать, — нет, не только приходилось, он слушал их с охотой, почтительно. Еще бы! Во-первых, начальство. Во-вторых, отец Ирины. В-третьих, высокий чин. Но разве дело в одном этом полковнике? А тот, опереточный вождь, в честь которого они надрывали глотки? «Пуговицы от мундира, и той не отдадим врагу!» Пуговицы от мундира…
Горечь во рту. Горечь на сердце. Почему, зачем он все время думает об этом? Ведь он же начал совсем о другом — о том, как ему быть с поручиком Забельским, с далеким, чужим, непонятным человеком, от которого он ушел и снова с ним встретился… после скольких? — да, после четырех лет разлуки, когда давно уже стал рядовым Новацким, солдатом Первой дивизии.
Вот когда он пришел в эту дивизию — тогда был самый подходящий момент признаться. Ведь его расспрашивали, кто он и откуда. Но тогда он лишь хмуро смотрел на офицера, принимавшего вновь прибывших. «Кто ты? — думал он тогда. — И что собой представляет вся эта польская дивизия? Наверно, это обман, липа. Что поделаешь!..» В андерсовскую армию его не приняли; взглянули на справку из госпиталя — и сухо отказали, не желая слушать никаких объяснений. В справке было написано, что рядовой Новацкий страдает головными болями и частичной потерей памяти. Но ведь то было раньше, а потом он поправился. Он мог бы связно рассказать всю свою жизнь. Нет, не приняли. Пришлось переждать и направиться сюда, хоть и не верилось, что это действительно польская армия. Но пусть. Пусть это даже советские части, — лучше сражаться в советских частях, чем шататься как нищему. Ему, поручику польского войска, еще предстоит кое-что сделать, ему еще предстоит отомстить за тот сентябрь.
Тогда у него не было никаких сомнений, что лучше отказаться от офицерского звания, лучше быть рядовым. «Дураков нет, — думал он, рассказывая сказку о судьбах рядового Новацкого. — Дураков нет, — повторял он, вдыхая запах хвои, чувствуя на лице теплый радостный ветер с реки и глядя в лицо записывающему офицеру. — Я Новацкий, и все! Черт вас знает, что вы можете сделать с офицером, черт вас знает, какими способами можете докопаться до всего, даже до этого мужика в Полесье. Нет, я-то не попадусь на удочку, меня-то вы не поймаете, ничего мне от вас не надо, кроме возможности сражаться».
Но потом оказалось, что польская дивизия не была обманом. И стало понятно, за что здесь борются, с кем борются и какой должна быть та Польша, к которой они стремятся. Но тогда уже было трудно сказать. Не раз хотелось ему подойти хотя бы к культурно-просветительному офицеру и рассказать все. Но его останавливал не страх, нет, а стыд. «Что ж, пусть уж я и буду рядовым Новацким, пока…» — решил поручик Забельский.