Нет, как ни хотелось посмеяться с девушками, шутливые слова замирали на устах. Веселые круглые личики с любопытством смотрели на них голубыми, серыми, карими глазами, и, быть может, девушки сами не прочь были перекинуться шуткой, — но ведь они этой ночью стояли на мосту!.. Одинокие, в сплошной тьме, между враждебным небом и беспощадной водой.
Голубые, серые, карие глаза всю ночь смотрят в лицо смерти. И вчера, и сегодня, и завтра. Созданные для поцелуев губы потрескались от ветра, от этого сырого, упрямого холода.
И вот теперь: поезд идет на запад, уходит от пережитой опасности. А на этот мост, единственный мост на Днепре, единственный путь для войск двух фронтов, вновь и вновь будут налетать бомбардировщики. И вновь и вновь будут стоять на мосту голубоглазые, сероглазые, кареглазые девушки, изо дня в день и из ночи в ночь лицом к лицу со смертью.
Мост кончается. Поезд, который до сих пор еле полз, ускоряет ход. Справа и слева глинистые холмы, домики предместья.
— Наверно, постоим немного в Киеве?
— Как же! Город осматривать, да?
— Не беспокойся, тут нас живо протолкнут, чтоб не забивать станцию.
— А хотелось бы посмотреть Киев…
— В другой раз увидишь.
Поезд идет между двумя товарными составами. Узкой полоской виднеется разрушенная стена вокзала.
Киев, а дальше, за Киевом, еще немного — и Ольшины… Так, положим, только говорится — еще немного. Сколько же километров? Пятьсот? Пожалуй, не меньше. Где же теперь проходит фронт? А ведь был он не в пятистах — в тысячах километров от Ольшин. Теперь же каждый день, каждый час приближает к ним.
Весь мир заполнен Соней. Словно она уже здесь, словно через минуту должна появиться в вагоне. Может быть, от этого треска в голове, который никак не проходит, может, от этой слабости, которая чувствуется в теле, — но кажется: прикрыть и открыть глаза — и увидишь Соню. Стефан почти физически ощущал ее близость.
Вдруг какая-то мелодия пробивается сквозь грохот колес. У самого полотна, внизу, под насыпью, проходит улица, по ней марширует советская часть. Солдаты поют. Сквозь шум в ушах, сквозь грохот поезда Стефек улавливает слова:
Заполняется пропасть, заживает вековая рана. Те, кто погиб под Дарницей… Примет их золотая украинская земля. Как мать. Как родная. Примет в свои объятия польских солдат.
«И уже никогда, никогда!» — в полусне думает Стефек, под все убыстряющийся говор колес, под поскрипывание теплушек. В полусне возникают перед глазами лица. Инженер Карвовский, осадник Хожиняк.
«Никогда это не повторится, никогда!»
В теплушке кто-то запевает, остальные подхватывают:
Обе песни сливаются, звучат согласным хором.
«Да, теперь и в Ольшинах можно будет чувствовать себя иначе, — думает Стефек в полусне. — Без мучительного чувства вины, которое, вопреки всем доводам разума, всегда терзало его. Без необходимости убеждать себя: «Я тоже поляк, но совсем другой поляк». Без краски в лице, когда, бывало, ему передадут, что староста сказал: «Ну да, Плонский тоже поляк, а все-таки хороший парень». Теперь можно будет смело смотреть в глаза всякому, не опасаясь, что даже под симпатией, под дружескими словами людей, знающих его с малых лет, таится неосознанное подозрение: «А черт тебя знает? Может, и из тебя вдруг польский барин вылезет! Парень ты хороший, но…»
Сколько лет приходилось нести ответственность за чужие вины, которые, хочешь не хочешь, становились и твоей виной! Сколько лет приходилось отвечать за чужие грехи и стыдиться, кровавым стыдом стыдиться за то, чего сам не делал, против чего восставал всем сердцем!
Но теперь этого не будет. Теперь здесь останется память о тех поляках, что сражались под Киевом с неприятельскими самолетами. О поляках, которые дрались не против этой земли, а в защиту ее, проливали свою и вражескую кровь, а не кровь сынов Украины.
Грохочет поезд. На запад, на запад! Там, на западе, Ольшины, а за Ольшинами ждущая освобождения Польша, которая станет новой, прекрасной страной, Польша, которую можно будет любить без боли — радостной, счастливой любовью.