Она покраснела. Кровь, словно темное облачко, проплыла под смуглой кожей щек.
— Что — с Забельским?
— Ну, боже мой, что ты выходишь за него замуж. Это правда?
Она машинально разглаживала на коленях складки синего платья.
— Не знаю… Ты имеешь что-нибудь против Забельского?
— Что ты! Наоборот… Знаешь, Ядзя, я думал как-то, что хорошо бы тебе, наконец, выйти замуж.
Она вдруг рассмеялась тихим, сердечным смехом.
— Ох, совсем как мама!.. Ты забываешь, что мне стародевичество не грозит. Я успела уже и замужем побывать и вдовой остаться.
— Ну да… Но какое это было замужество? Теперь другое дело… Может, не хочешь говорить? Тогда я не стану спрашивать.
— Да нет, почему? Только я искренне сказала, что не знаю. Столько работы, столько дел…
Теперь рассмеялся он.
— Что же, тебе замуж выйти некогда?
— Да нет, просто как-то не хватает времени на свои дела. По правде сказать, я и не думала об этом. Может, потом, когда кончится весь этот хаос, когда все как-то устроится… И знаешь, я и без того не чувствую пустоты в своей жизни…
— Ох, прямо как старушка философствуешь…
— Старушка не старушка, а все же не так и молода. Когда тебе восемнадцать, девятнадцать лет, на эти вещи смотришь иначе…
— Влюбляются люди и постарше тебя. И знаешь, ты сейчас выглядишь моложе, чем в Ольшинах.
— Так и должно быть, — улыбнулась она.
— И вообще совсем другая стала. Ты себе представляешь, чтобы я раньше посмел заговорить с тобой об этом… ну, насчет твоих личных дел? Да ты бы мне глаза выцарапала!
— Тогда — другое дело. Тогда я даже себя самой боялась. Знаешь, когда я думаю о себе в те времена, мне кажется, я была похожа на человека, с которого содрана кожа, ему больно, он боится всякого прикосновения. Но ты тоже изменился. Ты-то ведь раньше говорил со мной о своих так называемых личных делах?
Она испугалась, увидя, как углубилась при этих словах морщина на лбу брата.
— Так называемые личные дела… — Он не спеша поднял остатки листка и раскрошил их в пальцах, превратив в пыль. — Что ж… Соню повесили гитлеровцы весной сорок второго года, — сказал он вдруг, стараясь говорить спокойно. Но голос спотыкался, будто наталкиваясь на невидимые препятствия.
Ядвига помертвела. Как только ей ни на минуту не пришло это в голову, когда она увидела его тяжелый взгляд и эту морщину между бровями? Будто и позабыла, что над Ольшинами прокатилась оккупация и что эта Стефекова Соня была не из смирных, не из тех, что отсиживаются в углу, думая лишь о спасении собственной жизни.
И вдруг она забыла о Стефеке, забыла обо всем. Вот стоит на мостках Соня Кальчук. Из-под желтого платочка выбились темные пушистые волосы. Она ясно увидела смуглый Сонин румянец, тонкие брови — два ласточкиных крылышка над веселыми карими глазами, ослепительную улыбку…
Ядвига прикусила зубами платок. Какие-то прохожие оглянулись и пошли своей дорогой. Плачет — и всё. Кого теперь может удивить женский плач, когда все кругом ищут близких и часто узнают, что некого больше искать и ждать. Миллионы могил выросли на путях войны.
Стефек придвинулся ближе. Она чувствовала его плечо у своего плеча. Срывающимся голосом, но тихо и спокойно, он рассказал все, что узнал от Паручихи, от старосты и Сониных сестер.
Они помолчали. Наконец, Стефек, как бы желая переменить разговор, спросил:
— А ты не хотела бы увидеть Ольшины?
Она даже удивилась. Ольшины?.. Что там у нее, в этих Ольшинах? Материнский дом, где она пережила свою трудную любовь к Петру, свое несчастное замужество? Нет, ей не хотелось вновь увидеть почерневшие балки, жерло старой печки, темную, источенную червями мебель. Она не хотела видеть даже разросшихся, по словам Стефека, жасминовых кустов, на которых пели соловьи, когда она была влюблена — ах, как влюблена! — в Петра. Что еще? Озеро? Излучину реки под зеленой ольховой тенью, к которой сходили прямо из дома? На всем лежала тень тех дней, когда она перестала быть Ядвигой Плонской, когда она стала женой осадника Хожиняка. У нее не было на него обиды ни тогда, ни позже. Он хотел, чтобы все было как можно лучше, и был к ней даже добр по-своему, как умел. Его в сущности можно было только пожалеть за неудачную женитьбу. И все же то, что там, над озером, она была женой Хожиняка, отнимало блеск у озера, лишало колдовского обаяния тенистые уголки у реки. Знакомые люди? Да, конечно… Но ведь теперь у нее было столько знакомых, с которыми ее сблизила общая работа, общие радости и заботы. Это люди, с которыми она связана общим великим делом. Те, ольшинские знакомые силой вещей отошли в прошлое. Хорошо, что они живы, но ведь она уже знает это от Стефека.