— Так ты из-под Млавы?
— Как же, из-под Млавы. Уехал тогда от немцев и вот до сих пор…
— А я из самой Млавы. Извозом занимался. Как загорелось, прибежали ко мне, — надо, мол, ехать! Как бы не так, думаю, тут впору свою шкуру спасать, а не то чтобы еще кого возить! Но пришли-то от самого старосты, а что я тогда — глуп еще был. Как же, сам староста просит!.. Подстелил это сена, как следует, плахтой накрыл, староста с женой и детьми сели на подводу. Дети у них уже не маленькие, двое. «Довезешь, говорит, озолочу!» На Влодаву велел ехать — во Влодаве будто и правительство и учреждения. Там, мол, он мне и за дорогу заплатит и о моей судьбе позаботится. Ну, думаю, может и так. Едем, значит, а конь у меня — лев, а не конь!.. И сто раз по дороге просились там разные, чтобы их прихватить. Женщины с детьми просились. Я бы и взял, жалко — идет этакая по дороге, ребенок на руках, другой за юбку цепляется… А староста — ни-ни, не позволяет. Сами-то они, староста со старостихой, переоделись в простую одежду, будто бы простые люди едут. Крепко он чего-то боялся, староста. Ну вот. Так мы и доехали благополучно. Гляжу, никакого там правительства нет, учреждений никаких нет. Я и говорю старосте: «Платите, говорю, что следует, дальше я не поеду». А он мне: «Денег у меня с собой нет, когда мне заплатят, я и тебе отдам, вот тебе и весь сказ!» А в этой Влодаве какой-то офицер у меня лошадь и подводу забрал, только я их и видел… Плюнул я тогда на все, да и пошел через Буг к большевикам.
Зашуршала бумага, разговаривающие примолкли, скручивая цыгарки. Но теперь тихие голоса раздались с другой стороны. В виду пылающего города все разговоры невольно вращались вокруг сентября тридцать девятого года, когда впервые горела под бомбами Варшава.
— Остались мы вроде защищать город. Строим баррикады, бутылки с бензином, с керосином готовим — другого оружия не было. И жрать нечего. Убитые лошади на улицах валялись, так мы с них мясо сдирали. Вонять — воняло, да с голоду и дохлятину съешь. А уж потом рассказывали, что на Новом Свете бомба грохнула в кино, так оказалось, что там рису было навалено от пола до потолка. Так прямо, без мешков, как песок, лежал. Немцы потом целый день на подводы грузили. А для своих — ни жратвы, ни воды, ничего не было…
— Да что рис! Мы вот голыми руками Варшаву защищали, а когда немцы пришли — день и ночь из цитадели винтовки вывозили. Новенькие! Тысячи их там были… Только не для нас.
— А теперь что с Варшавой будет? Камня на камне не останется. А народу сколько погибло!
— И наши ребята там лежат, на Черняковской набережной…
— Как же, ведь всякому охота была помочь — мало ли у нас варшавян? Да хоть и не варшавянин…
— Помнишь, как, бывало, на Оке о Варшаве рассказывали? А теперь — вот она!
— Да, жаль только, что нет уже ее.
— Как это так — нет?
— Не видишь, что ли? Разгромили всю, горит. Долго она так может гореть?
— Эх, глупый, а Сталинград видел? И то отстраивают, и скоро, говорят, отстроят.
— Им легче. А вот мы-то как?
— Не бойся, и нам помогут!
— Им самим сколько отстраивать надо. Кабы и хотели помочь — трудно.
— Ну, брат, если уж у них в сорок третьем году и обмундирование для нас нашлось, и оружие нашлось, и хлеб — так и на помощь Варшаве кое-что найдется.