— Действительно! — иронически пробормотал Владек.
— Нечего ворчать себе под нос! Хотя, по правде сказать, покойник тоже не умел с ними, нет, не умел… Потому они так и распустились, что не дай бог… Иной раз, говорю тебе, Ядвиня, никакого терпения с ними не хватает…
— Маме обязательно надо поворчать.
— А конечно, надо. Кабы я не ворчала, вы бы вообразили, что вы чистое золото. Совсем у парней головы вскружились. Когда же это ты собираешься стать шофером?
— Скоро.
— Скоро! Ну, подумай, Ядзя, дитя мое, какие все-таки способные ребята!.. Только что начал учиться, а уже скоро шофером будет.
— Теперь сокращенные курсы.
— Ясно, что сокращенные. А все-таки не всякий бы справился. Ведь тебе еще только…
Не успев сосчитать, сколько лет сыну, она вдруг бросилась в угол, где стояли потрепанные чемоданы.
— Постой, постой, пуговица висит, надо пришить, а то потеряешь. И что бы вы без матери делали!..
Владек беспокойно переступил с ноги на ногу, но госпожа Роек упорно шила, не переставая ворчать:
— Уже не терпится? Уже надо бежать? Марцысь! Куда этот мальчик девался? Боже ты мой, две недели матери не видели, и полчаса дома выдержать не могут. Знаю я, куда вы торопитесь! Знаю! Только смотрите у меня, чтобы вести себя прилично, чтобы мне за вас стыда не натерпеться…
Она откусила зубами нитку и хотела взглянуть на свою работу, но Владек успел исчезнуть за дверью.
— Ну, на что это похоже? Сопляку пятнадцать лет, а бежит на танцульку, как взрослый…
— Что вам мешает? Пусть себе потанцует. Девушки так ждали этого воскресенья, — заступилась Ядвига.
— И правда, дитя мое, — переменила фронт госпожа Роек. — Пусть себе потанцуют. Надо и о девушках подумать. Ведь только и кавалеров, что наши. Почему бы тебе и самой не сходить? Пойдем, пойдем посмотрим, что там за вечер.
Они шли по тополевой аллее. Из клуба урывками доносились звуки гармони. Солнце уже клонилось к западу, и Тянь-Шань стоял вдали, словно огромный сверкающий сапфир, по граням которого вздрагивали розовые отблески. Кроткая тишина окутала всю равнину, простершуюся в беспредельную даль. И в эту сияющую тишину вдруг ворвалась донесшаяся из клуба песня:
Ядвига остановилась. Задержалась и госпожа Роек. Ясно слышались слова:
— Что случилось? — встревожилась госпожа Роек, увидев, как вдруг побледнела Ядвига.
— Нет, нет, ничего не случилось…
Как мучительно вздрогнуло сердце… Знакомый, знакомый мотив, навеки запомнившиеся слова. Песенка Ольги. Одна из немногих старых казацких песен, какие пели там, над Стырью. Как далеко несся по росе голос Ольги, — и Ядвига, слыша жгучую тоску, безутешное рыдание в этом голосе, знала, что Ольга думает о Сашке, который умер в тюрьме. Быть может, он умер «порубаный, постреляный», а быть может, и просто так, на тюремной койке… Никто ведь не знал, как умер Сашка, никто его смерти не видел, никто не знал, где он похоронен. Но Ядвига сейчас думала не о нем. Она и сама хорошенько не знала, о ком думает, отчего так дрогнуло сердце. Не о сыночке ли, лежащем в песках далекого кладбища? Нет, и не о нем она сейчас вспомнила. Это был страх за Стефека. Ведь и он мог, «порубаный, постреляный», найти себе «в чистом поле земляночку».
Госпожа Роек спросила тихонько:
— По-украински поют?
— Да.
Пели девушки, пришедшие сюда с Украины. Они прошли пешком тысячи километров, спасая от врага колхозный скот. Шли по пыльным дорогам под грохот взрывающихся бомб, брели по раскисшей осенней грязи, по трактам, изрытым тысячами колес. В приволжских степях их захватил снег, режущий острыми иголками лицо. Но они все шли, в дождь и ненастье, ночевали иной раз в открытом поле, отмеривали тысячи километров ногами, с которых сваливалась разбитая обувь. Они шли полгода, пока пришли сюда и поставили спасенных колхозных коров в коровники совхоза. Худые, с взъерошенной, слипшейся шерстью, со впалыми боками, коровы не давали молока и грустно мычали, переступая с ноги на ногу. Сперва они и ели неохотно, но потом стали быстро поправляться. Вот эти приведшие их девушки и принесли сюда свои песни, и временами казалось, что вся степь до самого Тянь-Шаня звучит, звенит, полнится украинской мелодией.