— Ядвися, — тихо сказала Матрена, — я не пойду домой, пойду в больницу. Что-то мне кажется, что… началось.
Ядвига обняла ее:
— Я пойду с тобой, провожу тебя.
— Да ведь поздно?
— Ах нет, мне совсем не хочется спать. Такая ночь чудесная, и этот концерт…
— Знаешь, Ядвися, что я думаю? Я вот все сына хотела, Василия. А если родится девочка, я ее назову, как тебя, — Ядвися.
— Да ведь у вас нет такого имени?
— Нет — так будет! Польское имя. Ты ведь согласишься?
Узкий арык лепетал, бил о берег мелкой волной, брызгая на свесившиеся кусты тысячами серебряных искр. Мерцала, переливалась ночь на высоком небе. Где-то далеко во мраке спал невидимый сейчас Тянь-Шань. Оттуда, с юга, доносились мягкие, теплые дуновения, нежно касающиеся лица.
Слезы выступили на глазах Ядвиги.
— Соглашусь ли я? Родная моя, родная! Если бы ты только знала…
— Что знала?
Но Ядвига не ответила. Разве можно было сказать то, что она чувствовала? Для этого не было слов, она лишь ощущала это всем существом, каждым биением сердца.
— А я думаю, что у тебя будет сын, как ты хотела.
— Может быть. Говорят, в войну все больше мальчики родятся. Но знаешь ли, что сын, что дочь, все одно — радость.
«Где ты, мой сынок, маленький, крохотный сыночек, которого я не умела любить? Какой ветер веет сейчас над далеким кладбищем, которого мне, пожалуй, и не найти теперь? Я покинула тебя там, в сыпучих песках, в бесплодной земле, — выросла ли на твоей могилке хоть травинка какая? Зачем, зачем тебе суждено было умереть? Бегал бы сейчас над арыком, собирал бы весной тюльпаны, знал бы по имени всех ягнят… И была бы у тебя другая мать — лучше, умнее, чем та, что была тогда, чем та, что допустила тебя умереть, потому что ничего не знала, ничего не понимала…»
Над землей стояло необычайное, ошеломляющее изобилием звезд южное небо.
Возвращаясь домой, Ядвига увидела свет в окне госпожи Жулавской.
— Так поздно не спит? — мимоходом удивилась она.
Этот огонек, один-единственный в веренице темных, спящих домов, производил странное впечатление какой-то мелкой, пустой тревоги среди глубокого, великого покоя. Где-то далеко крикнула птица.
«Скоро рассвет», — подумала Ядвига, входя в комнату тихонько, чтобы не разбудить Олеся и госпожу Роек.
Глава VIII
Уполномоченный посольства, бывший полицейский унтер Лужняк, волновался, и его дурное настроение отражалось на всех его подчиненных, сильно возросших в числе за последнее время. Панна Владя, его личная секретарша, поправляя тщательно уложенные локоны, тяжело вздыхала:
— Ничем не угодишь… Теперь вдруг начал придираться, что я плохо печатаю на машинке. Да что я, машинистка, что ли? Раньше ничего не говорил, а теперь придирается к каждой опечатке да еще сердится, что медленно пишу… А сам диктовать не умеет, то и дело ошибается, как же мне писать? Так и бросила бы все…
— А что ж, за это время вы и вправду могли бы научиться печатать получше, — не без ехидства заметила госпожа Пшиходская, особа тощая, засушенная, как мумия, и вечно озлобленная: вследствие полного отсутствия у нее женской привлекательности ей при дележке тряпья всегда доставались худшие вещи.
— Учиться? На что мне это? Вы думаете, я намерена стать машинисткой! Еще чего не хватало!..
— Панна Владислава! — раздалось из соседней комнаты. Она поспешно встала, глянула по привычке в зеркальце и, шурша плиссированной шелковой юбкой, пошла в кабинет.
— Еще и жалуется, — заметила Пшиходская. — Уж кому-кому, а ей-то, кажется, жаловаться не на что.
Никто ей не ответил. Дело известное — нынче Владя жалуется на Лужняка и тот кричит на нее, а завтра они помирятся, и все опять будет в порядке. Не стоит с ней ссориться. Да и лучше уж Владя, чем эта Пшиходская; через Владю можно хоть иногда выхлопотать себе что-нибудь, а та только шпионит и доносит…
Лужняк мрачно взглянул на вошедшую.
— Почта есть?
— Есть.
— Что там?
— Еще не просмотрела.
— Времени не было? А перед зеркалом жеманиться — есть время? Чем вы собственно занимались до сих пор?
— Перепечатала это письмо.
— И опять с ошибками?
Панна Владя надула губы.
— Ну что ты придираешься ко мне? То нехорошо, другое неладно… Что я тебе сделала?