Только девушка так легко не сдавалась. Не знаю, то ли за это отвечало редкое хитроумие, приказывающее особенно умным женщинам притворяться гораздо более глупыми, либо ее и вправду не сильно интересовали мои опыты. Ансельмо, понятное дело, рассказал ей про Серебристых и про угрозу, которые они несли европейской цивилизации, только Лаура принимала эти сообщения, скорее, с умеренной заинтересованностью, чес с тревогой, словно бы это все превышало границы ее воображения. И как раз это desinteressement в моих глазах тоже свидетельствовало в ее пользу. После многих часов диспутов, спекуляций и опытов, любил я сесть в покое и слушать, как она мелодичным голосом читает мне сонеты Петрарки, рассказы Рабле или же эпосы Тассо. Ибо в этих литературных писаниях имелось удивительное спокойствие, некая чрезвычайная гармония крупных и малых дел, которую так трудно было найти в поспешной, гибридной культуре двадцать первого века, в эпохе, в которой безмозглые иллюстрированные издания вытеснили литературно-политические и научно-популярные периодические издания, ну а экран телевизора, вместо того, чтобы стать алтарем, притягивающим к мудрости и возвышенности, чаще походил на мусорную свалку, ибо контакт с ним всякий раз оставлял (по крайней степени, у меня) впечатление всеохватной мелочности и пустоты, печали по безвозвратно утраченному времени.
День святой Варвары должен был оказаться поворотной датой в жизни всех нас. Поначалу, где-то около полудня, я поскользнулся на обледеневших ступенях, ведущих с крыши. Дело совершенно банальное, я засмотрелся на нарядных свиристелей, что присели на украшенной сосульками горгулье. Боль в вывихнутой руке была весьма докучливой, даже тогда, когда Лаура с Ансельмо наложили на нее гипс. Пришлось мне отложить предполагаемую экспедицию в Мон-Ромейн, выслал в качестве заместителя с кучей замечаний и распоряжений своего "ассистента" (и тот охотно взялся за выполнение этого задания), сам же остался дома в надежде, что до Нового Года и Дня Презентации левая рука будет действовать исправно.
К вечеру поднялся ветер, который сменил падающий мелкий снег в самую настоящую метель, что Паскуалина комментировала по-своему:
– Это конец света, явно близится конец света!
Лаура не разделяла этих опасений, до ужина она читала мне различные фривольности Аретино и Боккаччо, а потом, отослав Паскуалину, предложила мне принять ванну. В обычных случаях, обязанности банщика исполнял Ансельмо, но тот все никак не возвращался, и даже прислал краткую телеграмму, что появится только утром, поскольку синьор Грудженс должен проводить необычный фотографический эксперимент с использованием магния. На какой-то миг обычная бдительность меня покинула и, вместо того, чтобы вызвать Паскуалину, в присутствии Лауры я погрузился в бочке с очень горячей водой, которая вытягивала из организма всяческую усталость и боль.
Не успел я оглянуться, как она скользнула ко мне.
– Что ты творишь, Лаура?
– Прислуживаю тебе, господин мой, как только могу.
– Г-голая?
– Таким образом я предохраняю дорогое нижнее белье от промокания.
Человек существо слабое, в особенности, когда обездвиженная рука делала невозможной оборону. А впрочем, желал ли я обороняться? Черта с два, не стану я принимать поз мольеровского ханжи Тартюфа. Поцелуи и ласки синьориты Катони раскалили меня добела. Все более смелые наши безумия свалили бочку. Мы не слишком обращали внимания на текущую воду, девушка потащила меня к охапкам мягких шкур, которые, по странному стечению обстоятельств, очутились в углу мастерской, и там…
С седьмого неба плотских наслаждений на землю меня спустил звонок колокольчика и стук телеграфного аппарата. Точка, тире, точка, точка…
Caro maestro! Стоп. Приезжай незамедлительно. Стоп. Синьор д'Артаньян уже в порту, он хочет забрать нас в Париж. Стоп. Ансельмо.