– Чтоб ты сдох! Со своими экологическими убеждениями ты пошел работать на атомную электростанцию?
– В этой профессии я немного кумекаю, а помимо того, работой этого я бы не назвал Я то думал, точно как и мои зеленые приятели, о маленьком таком саботажике в интересе общества. Небольшая такая утечка, много шума в прессе, и им пришлось бы прикрыть этот объект, который сидит словно чирей на шее у Розеттины.
– Ты мечтал про новый Чернобыль?
– Не преувеличивай. Чернобылишко. Никаких жертв. К сожалению. Но оказалось, бордель там был хуже, чем я подозревал. Мои действия вызвали преждевременную аварию и взрыв… Нуи за пару минут я принял в себя столько рентген, что в течение ближайших ста лет мог бы светиться вместо креста на башне Санта Мария дель Фрари.
– Ты погиб?
– Должен был, но, насколько помню, я жил, и даже находился в сознании. Меня забрали в больницу, ну, знаешь, в ту современную клинику над рекой: стекло, алюминий и другие прибамбасы.
– А помнишь, когда все это случилось?
– Ясен перец. Тринадцатого июня.
На миг я прикрыл глаза. Тринадцатого июня! День моей операции. Моника даже предложила перенести ее на день, но я вместе с доктором Мейсоном утверждали, что для нас чертова дюжина – это счастливое число.
– Подробности помню слабо, – продолжал Лино. – Медбратья в скафандрах космонавтов привезли меня на больничную стоянку, меня усадили в лифт… И вот тут: бабах…
– Что произошло?
– А ничего! Пленка у меня порвалась. А потом я очутился здесь.
– В Париже?
– Если бы. В каком-то сточном канале под Розеттиной. С шариками, совершенно заехавшими за ролики. Вот уже полгода поверить не могу, что провалился больше чем на три столетия.
– А который тогда был час?
– Не было у меня возможности глянуть на часы. Погоди… Постой… Часов десять или одиннадцать утра.
От впечатления я захватил побольше воздуха. В 10.28 началась моя операция, вспоминаю циферблат часов над головой хирурга. А минут через пятнадцать после того я потерял сознание.
– Логично я это все никак объяснить не могу, но, похоже, что каким-то чудом потащил тебя за собой в этот мир.
После этого я вкратце рассказал ему о собственной опухоли, операции и неожиданном переходе в сферу, которую признавал за домен собственного воображения.
– Ага, теперь я уже знаю, кого благодарить за полгода бродяжничества без денег, без удобств, без air condition… – саркастично рассмеялся Лино. – Хорошо еще, что пару лет я закалялся в каналах, так что уже ничего не может застать меня врасплох. Опять же, в этом семнадцатом веке людишки такие легковерные, что им можно втюхать любую туфту, так что я немного подрабатывал в качестве биоэнерготерапевта, по-ихнему: чудотворцем, немного зарабатывал ворожением и как карточный шулер, и если бы не стукнуло мне в голову провозглашать среди простонародья идеалы свободы, равенства и братства, то жил бы как король…
Раздался скрип двери, и в комнатку заглянул Ришелье.
– Если ты не против, маэстро иль Кане, могли бы мы вернуться к нашей беседе?
– К вашим услугам, Ваше Высокопреосвященство.
– Но ты же не бросишь меня на расстрел, – обеспокоился Лино.
– Этот человек мне нужен! – обратился я к Первому Министру.
Кардинал поглядел на меня как-то странно.
– Приговор был уже выдан. Но если это может послужить нашему делу, я имею власть над тем, чтобы отложить казнь на какое-то время…
– Лет на сто, Ваше Высокопреосвященство, и мы будем квиты, – предложил Павоне, даже в такой ситуации не теряющий чувства юмора.
Оставив несостоявшегося мертвеца под опекой Ансельмо, которому наш новый товарищ, скорее, не понравился, я позволил, чтобы кардинал завел меня в угловую треугольную комнату, в которой он, наверняка, устраивал самые секретные дела, поскольку в ней не было окна, а дверей, вообще-то, было целых две, но они были низкими и узенькими, словно ворота в рай.
От имени Его Величества мы выражаем вам, maestro, свою благодарность, – произнес хозяин Пале Рояль. – При ближайшей оказии, в знак признания ваших заслуг, король именует вас графом де Мон-Ромейн, я же дам для вас рекомендацию в Государственный Совет. Вы добились необычных достижений, само оздоровление дофина – это истинное чудо. Что же, никогда еще столь многое не зависело от столь немногих.