Беспокойство только лишь усилилось, когда я подслушал, как однажды вечером Лино разговаривал относительно девушки с Ансельмо.
– Ну что же, неужели наша дамочка не восхитительна? – говорил мой consigliore. – Эта ее кожа, словно кровь с молоком, эти влекущие к себе формы, но, прежде всего, она отличается тем, что романтичные кастильцы называют: donayre, brio y bizzaria. Обаяние, щегольство и отвага.
– Ну да, телочка то, что надо! – согласился Лино. – Странно все же, что ты, слуга, совершенно не скрываешь охоты к любовнице своего господина.
– Потому что я знаю жизнь и знаю, что, рано или поздно, она надоест хозяину, и, словно поношенный камзол подарит мне, а я, с удовлетворением и огромным уважением женюсь на ней.
– А захочет ли она тебя? – усомнился розеттинец. – Она ведь аристократка, а ты – рода худого. – Тут он ткнул Ансельмо пальцем в пузо. – Ну, возможно, и не слишком худого…
– Это пока что я бедняк, – возмутился Ансельмо. – Во Флоренции у меня приличные накопления, а месье Мазарини обещал мне, что если мы счастливо вернемся из похода, он сделает меня бароном, а может, и кем получше.
О реальном состоянии чувств Лауры и переменчивости женской натуры я смог убедиться в Анжере, где мы заночевали по причине ледового затора, который совал реку, нас же заставил нанимать повозки.
Вот уже три дня не пребывал я в совместном ложе с синьоритой Катони и весьма радовался тем наслаждениям, которые будут меня ожидать. К сожалению, после моих ласк я услышал выражение, столь частое в устах многолетних супруг, хотя и крайне редкое у малолетних любовниц:
– Да отстаньте же. У меня ужасно болит голова.
Мне не оставалось ничего другого, как только попросить у Господа прощения за свои грехи и с большей любовью вспомнить о Монике.
"Генриетта", стоящая на якоре в Нанте, выглядела очень даже неплохо, словно немолодая кокотка, превращенная в даму высокого класса. За последние месяца она прошла капитальный ремонт, была увеличена ее огневая сила, парусная поверхность была прибавлена. Так и чесались руки поставить ей паровой двигатель, а на верхних палубах расставить пулеметы, но мы не желали слишком легко раскрывать наши карты в том случае, если встретим разведчиков неприятеля.
Радар, правда, сконструировать не удалось, но "Генриетте" на ее пути должен был предшествовать небольшой двухмачтовый бриг, с которого днем и ночью будет вестись наблюдение за морем и небом с целью раннего предупреждения. А более всего мы рассчитывали на обостренные чувства отца Педро и аравака Мигеля (оба уже были на борту), благодаря чему, мы должны были всегда вовремя спуститься в подводную лодку.
Капитан Гаспар Фруассарт де Мари-Галант приветствовал нас в замечательном настроении. Посещение родной страны прибавило ему сил, а в новом красном камзоле он и вправду походил на адмирала. Его сопровождали уже известные из этого рассказа рулевой Арман, боцман Вайгель – немец из Бремена, громадный, словно печка и, как она, молчаливый, еще канонир Андре, неизменный негр Эбен и многие другие. Лишенное эмоций, смуглое лицо Гаспаро дрогнуло лишь раз, когда я представил ему Лауру, та же отдала капитану придворный поклон с грацией, которой могла бы ей позавидовать мадам де Моттевиль, первая фрейлина Анны Австрийской. Похоже было на то, что образ красавицы-блондинки затронул какую-то давнюю, незалеченную рану… Все остальные моряки отреагировали свистом и одобрительными замечаниями.
Следует признать, что мои хлопоты с Лаурой все так же продолжались. Проживая в епископском доме, у меня была возможность видеть ее в столь различных настроениях, что наиболее заядлого бабника они могли превратить в противника женского пола. Бывали дни, когда я встречал ее давней болтушкой, все так же влюбленной в меня. Тогда мы брались за руки и украдкой целовались, но уже через час она ходила нахмуренной, переполненная претензиями ко мне и ко всему миру. Быть может, совместная спальня и выяснила бы множество вопросов. Как же, как же. В епископском доме у стен имелись глаза, уши и, наверняка, пара иных органов, ну а помимо местного иерарха моим моральным состоянием заинтересовался padre Гомес. Вообще-то говоря, я не выбирал его своим доверенным лицом и к еженедельным исповедям ходил к местному священнику, но на утренних мессах, стоя на коленях рядом с синьоритой Катони, я чувствовал на себе переполненный возмущением взгляд испанца. Хуже того, когда у нас случались беседы в четыре глаза, он явно вмешивался в мо личные дела, называя мою склонность к юной девушке ужасно греховной и на каждом шагу настаивал, чтобы я взял ее в жены. В этих его действиях я подозревал инспирации Лауры, но продолжал упорствовать, считая, что мелкий грешник – это ничто по сравнению с двоеженцем. К тому же, отец Педро, похоже, вообще не спал, а бдительным был, что твой ротвейлер, ergo дважды он зацапал меня, когда я босиком намеревался заскочить в альков своей девицы с кратким, рабочим и необъявленным заранее дружеским визитом. Я мог только надеяться на то, что точно так же он следит и за Лино.