— Её сбросили с автограва… Явно рассчитывая, что в живых она не останется, — пробормотала Илга.
Прежде сама мысль о преднамеренном убийстве человека человеком вызвала бы отторжение. Но Большой Блэкаут продемонстрировал, — да, такое возможно даже во второй половине двадцать шестого века. Пришельцы играючи сдёрнули с человечества белые одежды культуры и воспитания, и под ними оказался всё тот же дикарь, тысячи лет строивший цивилизацию на крови своих собратьев.
— С автограва, — Томас Кайрус кивнул. — Но кто это сделал, почему, откуда прилетал, нам не узнать. Мы-то думали, что девочка отлежится, отоспится, очухается и сама расскажет. Не тут-то было. Очухалось она и впрямь быстро, но оказалось, что ничего не помнит. Не только имя своё забыла, но вообще всё, что человека от зверя отличает. Вернее, не то, чтобы насовсем забыла, память при ней осталась. Но словно кто-то препону у неё в мозгах поставил. Покажешь, как ложку держать — вспоминает. Как из тарелки есть, из кружки пить, в унитаз нужду справлять, одеваться. Даже шкафом-гардеробом пользоваться заново научилась, — видела, какую одёжку себе смастерила? Кстати, шкаф у нас теперь есть, Игнат, новенький наш, в прошлом году приволок. Вот, пригодился.
Старший охотовед замолчал, допил остывающий чай. Покосился на кухонный автомат, — не заварить ли ещё чашку? Передумал, продолжил рассказ:
— История на этом не закончилась, как ты понимаешь. На следующее день, пока мы дружно чесали репы, пытаясь понять, что происходит, собарсы вновь в гости пожаловали. Проведать свою подопечную, так сказать. Визита такого мы не ждали, ясное дело, в егерском пункте только Марыся и Игнат оставались. А эти в ворота скребут, рычат! Молодая самка через частокол перескочила — никогда прежде такого не случалось! Пока Марыся соображала, что делать: стрелять или в тереме забаррикадироваться и меня вызывать, «найдёныш», которую Игнат как раз гардеробом пользоваться заново учил, во двор выскочила и прямиком к собарсам! Ворота открыла, гладит, пузики зверюгам чешет. Тут и Марыся осмелела, синтетического мяса притащила. Покормили зверюг, те помурчали, поластились и ушли по своим делам. Вчера история повторилась, — понятно, что я более с «Тёплого ручья» ни ногой. Сегодня ты сама видела.
— Она только с собарсами так или…
— Или. Вчера я её специально с собой в автограв посадил, по всему участку возил. Зайцы ей в руки идут, снегири на плечи садятся. Поликорнов кормила с руки и гладила, — это как само собой. Я думаю, умей она верхом ездить, вскочила бы на спину вожаку, и он только рад был бы её покатать. И ещё: она разговаривает с ними со всеми. Тихонечко, в пол голоса. Но зверюшки как бы слышат и понимают.
Илга подалась вперёд.
— На каком языке?!
— На английском большей частью. Однако я сильно сомневаюсь, что живность наша заокеанскую речь выучила. Скорее, это гипноз какой-то, внушение, телепатия — не понимаю!
— Отец, разве такое возможно? Просто у этой девушки феноменальный талант к общению с животными.
Томас Кайрус вздохнул.
— Дочь, я не последний человек в своей специальности. Если где-то подобный талант объявился бы, я бы знал. Но вдруг пропустил? Я две ночи не сплю, Большую Сеть перелопачиваю. Никаких упоминаний! Девочке этой лет девятнадцать-двадцать. Не могла она талант свой нигде не засветить.
— Ты кому-то сообщал о ней?
— Тебе сообщил. Ты теперь большой человек, в Совете Федерации заседаешь. Вот и думай, что с нашей «находкой» делать.
Ответить Илга не успела: скрипнула дверь и в столовую из сеней ввалились Марыся Ясинская и таинственная девушка. Увидев гостью, Марыся радостно взвизгнула и, не сбросив шубейку, кинулась обниматься. Её спутница, наоборот, застыла у дверей при виде незнакомого человека. Лицо её исказила гримаса страха. Всего на миг, но Илга заметила.
Закончив с обнимашками и поцелуями, Марыся взялась представлять женщин друг дружке:
— Ника, знакомься, это Илга! Я тебе о ней рассказывала. Илга, это — Ника!
— Ника?
— Да. Ника не помнит своего настоящего имени, поэтому мы называем её так. — Наклонившись к уху подруги, Ясинская прошептала: — «Никому неизвестная».
Девушка подошла ближе к сидевшим за столом людям. Рядом с собарсами она выглядела более хрупкой, чем была на самом деле. Светлая кожа, правильные черты лица, льдисто-серые глаза. Потоптавшись на месте, спросила, не обращаясь ни к кому конкретно:
— Я пойду наверх?
— Конечно, Ника, — сразу согласился старший охотовед.
Когда девушка начала подниматься по лестнице, сообщил дочери, понизив голос: