— Мне сказали, что это простой деревянный ящик, в таких перевозят фрукты — яблоки, апельсины, авокадо. Но мне кажется, что там не фрукты. Это может быть всё что угодно, но не фрукты, это точно.
Абрамов слушал меня с напряжённым вниманием, гладя поверхность руля большими пальцами. В этом было что-то нелепо-порнографическое, и всё время сбивало меня. Я вдруг попытался представить ситуацию глазами Абрамова. Глупо было думать о таких мелочах, но, наверно, он всё же попросит меня съехать.
— Человек по фамилии Путилов, он эфэсбэшник или, я не знаю, какой-то, в общем, силовик, он сказал, что я должен забрать этот ящик и тогда, может быть, останусь в живых. В смысле, эти рыцари от меня отстанут.
— Этот человек тебе угрожал?
Я почесал грязную голову в чистом бинте, раздумывая, что ответить.
— Никто мне не угрожал. Просто нужно забрать этот ящик, и всё. Ничего особенного. Бывают такие вещи, которые нужно сделать и сразу о них забыть.
— Это воровство. За это я сяду. Я точно сяду по полной программе, Саша. Они все только ошибки моей ждут. Похоронка — это же бизнес падальщиков. И кто тогда за аренду будет платить? Может быть, ты или твоя бабушка?
Я кинулся с места и, схватив Абрамова за ворот пиджака, притянул к себе, и наши лица оказались друг перед другом. Абрамов попытался мягко убрать мои руки, но пальцы его были слишком нежными, а мои были слишком тверды. Я увидел себя в зеркале заднего вида. Глаза — большие, безумные, красные — вращались в глазницах как китайские шары для успокоения нервов. Мои глаза, которых я не узнавал.
— Если я не достану ящик, меня убьют. Это я знаю. Просто мне очень нужен ящик.
— На тебя, наверно, ещё действует анестезия, — покачал головой Абрамов. — Им плевать на тебя! Всем плевать на тебя! Сам подумай логически, что вам делить — тебе и ряженым попугаям этим! Ну стукнули разок по башке, подумаешь. Сидишь теперь с замотанной головой, как будто тебе снесло полмозга. Ты ведь даже не представляешь, какие мелкие у тебя проблемы! Вот у меня — да, проблемы случаются. Но видишь, я молчу. Я тебя не гружу, по головке не прошу погладить. А хочешь узнать, какие проблемы бывают у взрослых людей?
Я убрал с пиджака руки. Абрамов отряхнулся, покашлял в кулак. Было видно, что теперь ему было неловко, что он так накинулся на меня.
— Вообще-то не я надел этот бинт, а доктор, — решил оправдаться я.
— У тебя осталась ещё настойка? Можно допью?
Я был уверен, что настойка давно закончилась, но на донышке ещё оставалось чуть-чуть.
Абрамов налил её в пластиковый стаканчик с остывшим кофе с заправки и выпил, ужасно морщась.
— Ух, горько. Какое говно. Это что, чёрная водка?
— Это хорошая настойка. Она целебная и успокоительная.
Абрамов прислушался к организму, положив нежную руку на нежный округлый живот. Он впервые пил алкоголь на моей памяти — пусть и размешанный. Его глаза сразу приобрели особенный блеск.
— Ладно, — сказал Абрамов. — Давай так: я не буду ничего с тобой красть, просто подожду в тачке, а затем отвезу куда надо. Просто услуги таксиста. А ты потом сходишь к психиатру, я всё оплачу.
Я не знал, куда надо везти ящик, Путилов про это ничего не сказал и даже не оставил номер для связи — скорее всего, сперва придется доставить ящик домой, но я решил пока не грузить Абрамова этим.
— Психиатр это не врач, — сказал я.
— Ты самый херовый сосед в мире, — сказал Абрамов. — Шизофреник, который каждый день засоряет раковину. Ты в неё срёшь, что ли?
Абрамов произносил жестокие слова, но делал это с добротой. Абрамов меня полюбил и вот теперь заботится. Интересно, стерпел бы он это всё, если бы я не был таким харизматичным?
Мы ждали ночи.
Я долго дремал, прежде чем резко, в долю секунды, провалиться в глубокий сон.
Снова болото и снова лес. Почему я никак не могу из него выйти? В лесу ненатуральное освещение. Как и в реальной жизни, с головы у меня свисает бинт, который периодически падает на лицо. Я отгоняю его, как муху. Мне холодно, и я иду на маленькие огни. Кто-то зачем-то зажёг их, хотя в лесу и так слишком светло, лес освещает электрическая лампочка машины Абрамова. Ветер доносит стройные голоса. Это протяжная песня, похожая на церковную католическую, но звук тамтама подсказывает, что это нечто другое. Я останавливаюсь и напрягаю слух, но не могу разобрать не только слова, но и языковую группу. Непонятно ещё, мужские или женские это голоса.
Я оказываюсь уже совсем близко к огонькам, но источника голосов по-прежнему не наблюдаю. Вокруг болота стоят факелы, их много, но они слабо горят, и никакого тепла от них не исходит. Из-под земли раздаётся резкий стук, а из травы поднимаются спины и головы. Кольцом, как и огни, стоят на коленях рыцари. Ещё один стук, и они снова клонятся к земле. Они падают ниц перед болотом.