И я начал вливаться в жизнь артели, капральства и роты. Понемногу, как зелёный салажонок, но так или иначе стараясь демонстрировать себя с лучшей стороны. И перед сослуживцами, и перед унтерами. Офицеры до нас снисходили редко, у них был свой мир, почти не пересекающийся с нашим, и командир нашей роты, капитан Далевский, похоже, даже не различал нас по лицам. Абсолютно все, кроме самых старых солдат и ефрейторов, в его системе взглядов мало чем отличались друг от друга, и к каждому он обращался исключительно «эй, солдат».
Настоящим хозяином роты был фельдфебель. Гавриил Игнатьевич Климов, всю жизнь отдавший военной службе, и не по бумажкам, как какой-нибудь генеральский сынок, с пелёнок записанный в офицеры, а на деле, прошедший путь от простого рекрута до бывалого ветерана, бивший и турков, и шведов, начинавший службу едва ли не при царе-императоре Петре Первом.
Вот он знал каждого поимённо и пофамильно, знал роту с обеих сторон, то, что показывали на парадах и смотрах, и то, что держалось в тени. Я, как я узнал чуть позже, изначально на него произвёл не самое лучшее впечатление, ещё по прибытию в полк, и, наверное, это и стало самой большой моей ошибкой. Климов мог помочь мне избежать наказания, но не стал. Скорее даже наоборот, дал добро на то, чтобы меня вразумили поркой.
И плевать, что наказание объявил премьер-майор, есть тысячи способов его избежать. Просто Климов не стал этому препятствовать.
Зато теперь, после порки, я слышал порой обрывки разговоров, что Гусев, дескать, наконец-то взялся за ум. Даже как-то смешно, честное слово. Я сам невольно давал местным повод считать, что физические наказания помогают в воспитании солдата. Пусть даже порка совсем не при чём.
Спина заживала, тупая боль ещё долго преследовала меня после каждого движения, разукрашенный холст постепенно прошёл все цвета радуги, от багрово-красных рубцов через жёлто-зелёные гематомы к сине-фиолетовым оттенкам, пока от них не остались только белые полосы, как вечное напоминание об этой экзекуции.
Через три с половиной недели я полноценно вернулся в строй. Уже не падал в обморок на строевой подготовке, работал наравне со всеми, заступал в наряды. Понемногу пописывал записки и прошения, в основном, для своей же артели, все остальные предпочитали пользоваться услугами Прохора Семёнова.
В один из вечеров ко мне подошёл Иваныч. В свободное время, пока я сидел на колоде и вырезал себе новую ложку из липовой деревяшки, так что я невольно напрягся, завидев его хитрое выражение лица. Подошёл, чтобы нагрузить.
— А вот и ты, Вася, а я тебя ищу повсюду, — сказал он.
Я вроде и не уходил никуда в последние несколько часов, но виду не подал.
— Ты, сказывали, ребятам грамотки пишешь, так? — вкрадчиво произнёс он.
— Маленько, — поскромничал я.
Он и так знал ответ не хуже меня, просто прощупывал почву для будущего разговора, и предчувствие у меня было не очень хорошее.
— Завтра, значит, со мной пойдёшь утром, понял? — сказал он. — Прямо после завтрака. Меня дождёшься и пойдём.
— Куда? — спросил я.
— Узнаешь, — таинственно улыбнулся Иваныч.
Терпеть не могу такую секретность. И было бы из-за чего её соблюдать, я вроде ни от кого не скрывал, что умею читать и писать. Промелькнула мысль, что это связано с Прошкой Семёновым, который уже пару раз высказывал недовольство, в том числе и лично мне, но эту мысль я быстро откинул. Не того калибра фигура, чтобы подсылать ко мне капрала на разговор.
— Хорошо, Иваныч, как скажешь, — пожал я плечами, снимая тонкую стружку с грубой деревянной заготовки.
Проще было раз в неделю или две выстругивать себе новую ложку, чем пытаться отмыть старую. Это считали ещё одной причудой барчука, беззлобно посмеиваясь надо мной, а я-то знал, что необработанное дерево отлично впитывает влагу и становится питательной средой для бактерий и плесени. На лак или какое-то другое покрытие вроде морилки у меня не было денег.
Он хлопнул меня по спине и встал, тихонько посмеиваясь над тем, как я кривлюсь от боли, скорее фантомной, чем реальной.
Следующим утром я поднялся одним из первых, оправился и умылся, как положено, отстоял осмотр и утреннюю молитву. Иваныч ни словом, ни жестом не выдал, что о чём-то меня спрашивал, даже не напомнил, но я всё равно после завтрака не пошёл вместе со всеми учить, как брать фузею на караул, а как — на плечо. После завтрака я остался в расположении, несмотря на то, что сам Иваныч ушёл со всеми на плац.
Вернулся он, впрочем, уже через пару минут.
— Гусев! А ты чего не на экзерцициях? — резко окликнул он. — Шучу! Ха, видел бы ты свою рожу!