Я поморщился. За такие шутки…
— Виноват, господин капрал! Разрешите убыть на плац для прохождения экзерциций? — гаркнул я Иванычу в лицо.
Теперь поморщился уже сам капрал.
— Тише ты, дубина, — сказал он.
Ладно, судьбу лучше не испытывать. Ничего плохого Иваныч мне за всё время службы не сделал, наоборот, скорее даже потихоньку опекал, даже не знаю, почему. Так что я заткнулся и дурака выключил, внимательно глядя на капрала.
— Пошли за мной. И дурковать не вздумай, не то обоим худо придётся, поручился я за тебя, — совершенно серьёзно сказал капрал.
Я кивнул и машинально поправил шляпу и камзол, хотя с внешним видом у меня и так всё было в порядке. Поручился — это сильно.
Мы пошли к офицерским избам, направление я сразу же уловил. Офицеры полка жили отдельно от нижних чинов, причём очень многие, особенно, обер-офицеры, в полку вообще почти не появлялись. То ли подражали командиру полка, Бессонову, то ли просто манкировали службой, пользуясь вечным отсутствием полковника.
— Мы это куда? — спросил я.
— Васька! На Кудыкину гору! — проворчал Иваныч.
В этот раз Кудыкиной горой оказалась изба командира роты, Владислава Мартыновича Далевского, и старик остановился у крыльца, развернулся и ткнул пальцем мне в грудь.
— Тут жди, — отрывисто приказал он.
— Есть, — машинально ответил я.
Иваныч юркнул в сени и деликатно постучал в дверь.
— У себя? — послышался его тихий голос.
— У себя, — ответила какая-то женщина, видимо, у которой капитан квартировал.
Я же стоял у крыльца, глядя, как тощая курица роет под забором яму. Даже курица мечтала отсюда сбежать, а вот я, похоже, окончательно смирился. Да и наказание для беглых солдат… Самое суровое. Шпицрутены, вырывание ноздрей, вечная каторга, повешение, в зависимости от настроения судей. Мне, собственно, и бежать-то некуда. Ни кола, ни двора, ни одного знакомого человека за пределами полка. Ватажничать на большой дороге, пожалуй, в разы хуже, чем заниматься экзерцициями, а пробираться за границу накануне большой войны в Европе, пожалуй, будет самым глупым решением в моей жизни. Одинокого путника забреют точно так же, но уже в прусскую армию, а там всё то же самое, только говорят на немецком.
Немецкий я знал, немного, со школы. Учился ещё в те годы, когда выбирать иностранный язык было нельзя, а нашему «Б» классу достался немецкий. И хоть в аттестате стоит «отлично», особых иллюзий я не питал, для полноценного общения с местными немцами этого будет недостаточно. По крайней мере, пока.
Иваныч вышел из сеней и махнул мне рукой, мол, заходи, а я вдруг почувствовал необыкновенную робость. Быстро с ней справился, я, в конце концов, не дубоголовый крестьянский мальчишка, а человек с высшим образованием, таких и в наше время в армии не хватало. И я зашёл в избу.
Капитан Далевский сидел за обеденным столом, вяло ковыряясь ложкой в большой яичнице, хозяйка избы хлопотала у печки.
— Вот, ваше благородие, привёл, — старательно изображая смущение и страх перед высшим существом — офицером, произнёс Иваныч.
Владислав Мартынович посмотрел на меня взглядом дохлой рыбины. Интереса я вызывал не больше, чем остывшая яичница на сковородке.
— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл, — сказал я спокойным ровным тоном.
— Грамотный? — хмыкнул капитан.
— Так точно, — сказал я.
Далевский продолжил ковыряться в сковороде. Мы с Иванычем ждали, когда его благородие соизволит вновь снизойти до нашего общества.
Из того, что я слышал про нашего ротного, можно было составить вполне понятный портрет сдвинутого на чести дворянина, который недостаток родовитости компенсировал строгим и неукоснительным соблюдением всех писаных и неписаных правил. Правила эти порой друг другу противоречили, но Далевского это ничуть не смущало. Главное, чтобы не было урона чести.
Нижние чины в эту систему координат не входили, поэтому он спокойно заставлял нас ждать, пока он закончит с едой.
— Благодарю покорнейше, Марфа Андреевна, — сказал он пожилой вдове-крестьянке и сыто рыгнул в кулак.
Крестьянка ничего не ответила, принялась ловко убирать со стола посуду, видимо, давно привыкнув к чудаковатому барину, квартирующему в её избе.
— Так… Грамотный… Как, говоришь, звать тебя? — спросил Далевский.
— Василием, ваше благородие, — ответил я.
— А по фамилии? — добавил он.
— Гусев, — сказал я.
Он побарабанил пальцами по столу, разглядывая меня, как музейный экспонат.
— Ефимка-то, писарь мой, понимаешь, пальцы сломал, — хмыкнул Далевский.