Егорка смотрел на мои нехитрые манипуляции, вытаращив глаза. Остальные тоже косились, но не так удивлённо, в конце концов, большинство в артели умело со своим оружием обращаться.
— Держи. Кремень не теряй, от воды береги, — сказал я, возвращая фузею Егорке. — Посадочное под штык тоже затянул, проверь.
— Спасибо! — выдохнул он, благоговейно принимая тяжёлую пятикилограммовую дуру.
— Василь! А мою глянешь? — спросил Трифон.
Просьба меня удивила. Трифон служил дольше нас обоих с Егоркой.
— Гляну, почему нет-то… А сам чего? — сказал я.
— Так я сам только, вон, кремень заменить могу, в механизму-то не лезу, не умею я, — признался Трифон. — Раньше нам Ерофей Панин делал-то, дак помер он по весне, теперь и некому…
Я удивился ещё сильнее, но виду не подал. Лично у меня способность разобрать и собрать автомат была забита на подкорку ещё со школы, как и требование содержать оружие в чистоте и порядке. Пусть пуля из гладкоствольной фузеи летит сама по себе, прицельной точности от неё добиться трудно, собственно, поэтому вся тактика и строится на массированном залпе, но я свою фузею содержал в образцовом порядке. Стреляли мало, чистить приходилось редко, особых усилий это не требовало. Это тебе не РПК чистить после утилизации ящика патронов…
— Давай, посмотрю, — сказал я.
На ум почему-то лезли слова про то, что у англичан ружья кирпичом не чистят. Здесь чистили не кирпичом, а чем придётся, вплоть до мокрой тряпки или золы от костра. Это я почти сразу выцыганил себе чуточку масла, если быть точным, перетопленного бараньего жира. Остальные таким не страдали, за редким исключением.
Фузея Трифона оказалась в гораздо лучшем состоянии, нежели Егоркина, но тоже требовала внимания. Пристрелять бы их ещё, конечно… Но я даже свою пристрелять не удосужился, да и навеска пороха в здешних патронах каждый раз разная, так что стрелять ружьё будет просто «в ту сторону». Спасибо и на этом.
Вскоре слух о том, что Васька Гусев чинит ружья, точит ножи и в принципе помаленьку слесарит, разлетелся по роте, и ко мне потянулись желающие, причём куда охотнее, чем за письмами и прошениями. Оно и понятно, без письма прожить можно, а вот с неисправным оружием всё может закончиться куда печальнее. Пусть даже война ещё не началась, а только её предчувствие витало в воздухе, многие инстинктивно желали, чтобы их оружие было целиком и полностью готово к бою.
Я сдружился с полковым кузнецом, Назаром, пусть даже отнял у него часть заказов. Он был не против, даже наоборот, радовался, что я хоть немного его разгрузил. Так что полезные знакомства я тоже потихоньку заводил, встраивался в жизнь роты и полка, осваивался не только в восемнадцатом веке, но и вообще в новой жизни. Смирился окончательно, принял новую действительность как она есть.
И новая действительность потихоньку начала принимать меня. Далеко не всё мне здесь нравилось, многое хотелось поменять и улучшить, в первую очередь, собственный быт, но это была уже не бессильная злоба, а что-то вроде чек-листа, который понемногу заполнялся. По мере того, как я обустраивался здесь.
Повесил умывальник рядом с колодцем, выкопал с помощью Егорки и Кирилла новое отхожее место. В целом старался добавить себе комфорта, не обращая внимания на смешки сослуживцев.
— Ты бы ещё перину пуховую себе раздобыл, Васька, — заявил мне как-то раз Арсений. — Непривычно барчуку на лавке-то спать поди?
— Не знаю, ни одного барчука не спрашивал, — ответил я.
Переломить общественное мнение так и не удавалось. Пусть я ни разу не дал повода считать себя отпрыском дворянского рода, меня всё равно считали барчуком. Все странности и причуды списывали как раз на это.
Взялся учить орфографию, и с этим тоже были сопряжены некоторые трудности. Учебников здесь не водилось, прописей тоже, даже самого захудалого букваря, так что пришлось обходиться тем, что есть. Устав, само собой, то самое «Описание пехотнаго полковаго строю», со всеми артикулами. Убивал двух зайцев разом, зубрил и устав, и дореволюционную орфографию.
Во-вторых, у одного из солдат нашей роты, Никодима, тихого и набожного паренька, нашёлся потрёпанный молитвослов и псалтырь, который он носил скорее как талисман. Для моих целей чтиво не самое подходящее, но вполне допустимое, да и я настолько изголодался по чтению, что готов был читать что угодно, хоть рекламные буклеты, хоть дамские романы в мягкой обложке. Псалтырь — ещё не худший вариант.
Как оказалось, в моей собственной памяти хранилось достаточно много сведений по дореформенной орфографии. Что ещё смешнее, единых правил тут, как таковых, не было, и все писали по принципу «как слышится — так и пишется». Далевскому скорее всего не понравился мой почерк и равнодушное отношение. Ну и полное отсутствие еров и ятей.