— Подумаешь, просто кишки берегу, — проворчал я в ответ.
От статуса барчука я уже устал отбрехиваться. Он ничего не сказал, но, кажется, запомнил мои слова.
А потом слёг Трифон.
Большой, как скала, способный любого скрутить в бараний рог. Сперва он просто стал тише обычного, безо всякого аппетита ковырялся в утренней каше. Я заметил, но не придал значения, мало ли, всякое бывает.
А к вечеру скрутило уже его.
— Сожрал не то что-то, кажись, — выдавил он, хватаясь за живот. — С самого утра крутит… Думал, пройдёт…
Не прошло. Ночью он несколько раз выбегал до ветру, а к рассвету уже скорее выползал, серый, осунувшийся, с запавшими глазами. Я смотрел на его мучения, и внутри у меня холодок пробегал по позвоночнику.
Я не врач, но я знал, как это выглядит. Читал сотни раз, видел в кино. Дизентерия, выкашивающая целые армии. Тихо, одного за другим, без грохота пушек и боя барабанов. Бесславно, позорно.
И если слёг Трифон, этот громила, кажущийся несгибаемым, как стальной лом, то это не случайная хворь от немытого яблока. Это начало.
Я поднялся и вышел в предрассветную мглу. Где-то у соседних изб тоже слышались тихие стоны и торопливые шаги к нужникам. Не у нас одних это началось. Я стоял, смотрел на сумеречное небо и понимал с ужасающей ясностью, что пришло как раз то, чего я и боялся. В полковом лагере началась эпидемия.
Глава 6
Эпидемия вползала тихой сапой, как диверсант, как ядовитая змея, только урона она способна нанести гораздо больше, чем любой шпион.
Трифон оказался далеко не первым в полку. Когда я вышел перед рассветом и услышал стоны от соседних изб, я ещё надеялся, что ошибаюсь. Увы, не ошибся. Вскоре стало понятно, что хуже всего пришлось второму батальону, что квартировал чуть ниже по склону, ближе к реке. Брали воду они прямо из реки, там же поили лошадей и сливали помои. Я бы к этой воде не прикоснулся даже десятиметровой палкой.
Ещё и проклятая жара усугубляла дело. К полудню воздух дрожал над плацем, на небе было ни облачка, и даже в тени можно было получить тепловой удар. В такое пекло любая зараза будет плодиться с утроенной силой, и через три дня слегла уже чуть ли не половина второго батальона. Да и часть первого тоже. Лазарет переполнился в первые же сутки, и больных стали оставлять в избах, под присмотр тех, кто ещё был в состоянии ходить.
Весь лагерь в одночасье переменился. Никакого смеха, никаких посиделок у костра по вечерам, песен, азартных игр. Какие тут песни и игры, когда за стенкой человек кричит от рези в кишках. По утрам вместо барабанной дроби слышался только скрип тележных осей — вывозили тех, кто не дожил до рассвета.
Я такого даже в кино не видел. А уж про то, что сам окажусь в центре такой эпидемии, даже и помыслить не мог. Теперь наблюдал за всем этим изнутри, и зрелище это было — врагу не пожелаешь. Здоровенные мужики таяли за считанные дни, как серые свечки, превращаясь в тени себя прежних, исхудавшие, с запавшими глазами. Кто-то, может, смеялся бы над тем, как взрослый мужчина не может добежать до нужника, но тут было не до смеха. Вонь стояла — хоть топор вешай, над лагерем висел тяжёлый дух испражнений, пота, грязи и ладана, которым капеллан окуривал помещения. Хлорки не было и в помине.
Что самое скверное — никто и не понимал, в чём дело. Вернее, понимали, но по-своему. Дурной воздух, гнилые миазмы, кара Господня, порченая вода, десятки версий, и все мимо. Разве что порченая вода была довольно близка к истине.
Только я знал, в чём настоящая причина. Не знал латинских названий, подробностей и схем терапии, но зато знал, что немытые руки и сырая вода способствуют распространению заразы. И поэтому гонял своих сослуживцев не хуже злобного унтер-офицера.
— Воду сырую не пить, — повторял я, как заведённый. — Только кипячёную, даже если остыла, всё равно, только кипячёную.
— Так жарко же, — морщился Сенька, недовольный моим упрямством. — Сырую сколько, вон, пили, и ничё.
— Во втором батальоне тоже сырую пили. Вот и думай головой, — хмуро отвечал я.
На второй батальон страшно было даже взглянуть, так что Сенька думал. Да и остальные тоже. И делали выводы.
Заставлял всех мыть руки перед едой, без исключения, даже Иваныча, и проверял лично. Котёл драить после каждого приготовления пищи, посуду не облизывать и не обтирать рубахой, а мыть начисто. Есть вчерашнее запретил строго, несмотря на протесты, лучше уж походить голодным, чем маяться животом. Наш артельный нужник стоял в стороне, подальше от жилья, и я отправлял всех туда, даже если до кустиков ближе. Воду брали из дальнего колодца, выше лагеря, а не из той помойки возле второго батальона.