— Из Шадринска, — честно ответил я.
— Шадринский гусь, значит, — хохотнул писарь.
Унтер даже бровью не повёл, разглядывая меня, словно жеребчика на торге.
— Грамоту знаешь? — спросил унтер.
— Знаю, — ответил я.
— Читай, — ткнул он пальцем в потрёпанную книжицу.
— «Описание пехотнаго полковаго строю разделённого в три части со всеми нужными примечаниями», — чуть напрягшись от устаревшей орфографии, вслух прочитал я.
— Смерил его, Захарка? — спросил унтер.
— Два аршина и десять вершков, — ответил суетившийся рядом со мной солдат. — В гренадёры пойдёт!
— Не тебе решать, — оборвал его унтер.
Захарка в итоге ошибся, записали меня в третью мушкетёрскую роту первого батальона Троицкого пехотного полка.
Барабана я уже почти не слышал, гулкие удары доносились как сквозь густую пелену. Голос доктора тоже маячил где-то на грани сознания, я сначала считал вместе с ним, но потом сбился. Каждый шаг отдавался болью в исполосованной спине. Страшно представить, что бывает с человеком после тысячи шпицрутенов.
Ни один из сослуживцев не сжалился, не ударил слабее остальных. Били в полную силу, кто-то даже с оттягом. Унтер спереди тянул меня через строй, если я вдруг медлил, унтер сзади шёл, помогая мне подняться, если я вдруг оступался.
Перед моим лицом покачивался острый штык, и я вдруг ощутил соблазн покончить со всем этим унижением. Броситься вперёд, только и всего, умру быстро, от колотой раны, а не от заражения крови, которое неизбежно после стольких ударов по располосованной спине.
Но затем я увидел впереди вытянутое лошадиное лицо премьер-майора Рамзая, холёное, скучающее. Ненависть затопила меня багряной волной. Ну уж нет. Пока эта мразь дышит, я не имею права кончать всё таким образом. Секундная слабость прошла бесследно, ненависть придала мне сил.
К тем, кто порол меня, я не испытывал никаких чувств. Сложно ненавидеть часть механизма, это всё равно, что злиться на колёса и шестерни. А вот Матвей Лукич Рамзай — другое дело. Жестокий сукин сын, искренне считающий, что делает благое дело, вколачивает дисциплину и послушание нерадивым дебилам. И что по-другому с нижними чинами нельзя, что солдат понимает приказ, только если прибавить к нему зуботычину или оплеуху. Такие и в моём времени попадались, но там на них можно было найти управу. Здесь же офицер для простого солдата — царь и бог.
Меня сроду не пороли. Даже в далёком детстве, хотя ровесники, бывало, получали отцовским ремнём по заднице. И от этого наказание воспринималось ещё острее.
Я, взрослый человек с высшим образованием, уважаемый член трудового коллектива, призёр конкурса «Русский медвежонок», наказан за такую чушь, что и поверить сложно. Сложнее, чем поверить в перенос моего тела в восемнадцатый век, эпоху пера и шпаги.
А облака здесь красивые. Белые, кучевые, словно пуховые одеяла. С детства таких не видывал. Где-то в вышине, под самыми облаками, кружил ястреб, широко раскинув крылья. Красиво.
Барабан вдруг замолчал, унтер впереди остановился. Так резко, что я едва не напоролся на штык голым брюхом.
— Сто, — произнёс доктор, подходя ко мне и осматривая спину.
Я стоял, чуть пошатываясь, продолжая неотрывно смотреть на майора Рамзая. Полковой доктор сунул мне под нос нашатырный спирт, я скривился и отвернулся. Взгляд мой на мгновение встретился со взглядом Рамзая.
— Увести, — сухо распорядился майор.
Меня отвязали от ружья, подхватили под руки. Каждое движение причиняло острую боль, ноги едва держали. Если бы не чужая помощь, я бы рухнул наземь прямо там, где стоял.
Теперь я уже не шагал, теперь я еле волочил ноги.
— Всё, паря, всё, закончили с тобой, — забормотал в ухо знакомый голос унтера. — Ты, главное, зла на ребят не держи, все мы люди подневольные, все под Богом ходим…
Захотелось послать его к чёртовой матери, но я сумел исторгнуть из себя лишь невнятное бульканье.
— Да чего ты с ним возишься, — фыркнул другой унтер. — Кабы добрый кто был, а этот… Тьфу.
— Зря ты так, Федька, и этот пообтешется, — возразил первый. — Если экзекуцию переживёт.
— Да мне жена сильнее спину царапала… — со злостью выдавил я.
Оба расхохотались.
— Вишь, шутки шутит, значит, жить будет, — заключил второй, Федька, хотя мне приходилось называть его «господин сержант», даже несмотря на то, что возрастом я был старше него.
Первый, впрочем, был старше, если судить по виду, старше нас обоих, вместе взятых. Почти старик, и тем более удивительно было видеть его в чине капрала, а не фельдфебеля.
В званиях русской императорской армии я разбирался, если оставить за скобками всяких там «обер-квартирмейстеров» и «вице-фейерверкеров». И капрал примерно соответствовал младшему сержанту, командиру отделения. Тем страннее было видеть солдата с такой выслугой лет всего лишь капралом.