Пусть, так даже лучше. Именитому дохтуру поверят куда охотнее, чем простому солдату, и если это спасёт хотя бы ещё несколько жизней, то это уже будет сделано не зря.
Дизентерия отступила так же тихо, как и пришла, просто в один из дней новых заболевших уже не оказалось. Полк потихоньку оживал, снова слышались бодрые голоса и резкие оклики унтеров вместо жутких стонов умирающих, кое-где даже слышался смех. Но последствия всё равно были заметны. Второй батальон поредел настолько, что три роты можно было сводить в одну, да и первому досталось. Кладбище за лагерем изрядно расширилось и поросло новыми крестами, а полковой батюшка умаялся отпевать.
А служба никуда не делась, и для несения караула требовались люди, которых резко стало не хватать, так что в караул начали ставить и новобранцев тоже. Вскоре, впрочем, мы перестанем считаться новобранцами, потому что должен был прийти ещё один набор, но пока самыми молодыми считались именно мы.
Известие о том, что я заступаю в караул, я воспринял даже с облегчением. После многодневной нервотрёпки у постелей больных, постоять на посту казалось чуть ли не отдыхом. В моей части в караулы ходила штурмовая рота, и заступали они чуть ли не сутки через сутки, просто чтобы их не гоняли муштрой и бесполезными работами. Мне вот походить не довелось, и представление о караульной службе у меня было несколько неправильное.
Инструктировать меня перед разводом взялся Иваныч, поймал около избы, отвёл в сторонку, оглядел с головы до ног придирчивым взглядом унтер-офицера. Будто я готовился не заступать в караул, а собирался на приём к государыне.
— Значит, Василий, слушай сюда, — тихо сказал он. — Заступаешь ты на второй пост, у погреба порохового. Место важное, серьёзное, так что не вздумай чудить, понял меня?
— Как можно, Тимофей Иваныч, — ответил я.
— Не понял, значит, — вздохнул капрал. — Уснёшь на посту, считай, сам себе приговор подписал, за такое розгами не отделаешься, к стенке поставят.
— Да не усну я, в первый раз, что ли, ночь не спать… — буркнул я.
— Одно дело, когда занят чем, Вася, и другое, когда на посту торчишь. Глаза сами так и слипаются, особенно под утро, перед рассветом. Вот тут и держись, хоть шаги считай, хоть Богу молись, что хошь делай, только не спи. Не садись и не прислоняйся никуда, а то махом срубит.
Он ещё долго втолковывал мне нюансы, а я вспоминал устав гарнизонной и караульной службы ВС РФ, и понимал, что две сотни лет с небольшим почти ничего и не изменилось. Спрашивать пароль, не выпускать из рук оружия, не болтать, не курить, не садиться и не прислоняться, принимать или передавать какие-либо предметы, есть и пить, и так далее. Я слушал внимательно, мотая на ус нехитрую науку. Иваныч плохого не посоветует, не в этот раз.
— И ещё кое-что, — сказал он напоследок. — Нынче поручик Ефимов начальником, а он с похмелья злой, как чёрт. Ты ему лишний раз на глаза не попадай, да не дуркуй с ним, не то быстро небо с овчинку покажется.
После короткого дневного сна и подготовки к заступлению я подхватил свою фузею и отправился на плац в компании Григория, который заступал на пост номер один, на охрану полкового знамени. Мне казалось, что караулить штаб куда спокойнее и проще, чем тот же пороховой погреб, но Григорий такому назначению совсем не радовался.
— Не люблю на виду торчать, — буркнул он. — А там же все, вплоть до полковника.
— Будто они тебя в лицо запомнят, — ответил я.
— И то верно… — усмехнулся Григорий. — Но кто-то всё равно запомнит. Феликс Казимирыч, сказывали, весь полк в лицо знает.
Подполковник Мейендорф, стало быть. Удивительное качество для штаб-офицера.
На плацу мы построились, дождались, когда выйдет барабанщик. Развод — мероприятие почти торжественное. Свой развод я тоже праздновал несколько лет назад, но здесь немножко другое. Барабанщик выстукивал мерную дробь, мы стояли смирно, пока поручик Ефимов не вышел из штаба. Всё по уставу, всё по артикулу, как в армии заведено, хоть в сорокаградусную жару, хоть в крещенские морозы. Хоть во время эпидемии.
Поручик выглядел скверно. Красные прожилки на лице, весь опухший, с мутным взглядом, глаза налиты кровью. От него за версту разило перегаром, тяжёлым, сивушным, кислым, так, что дух перехватывало. Каждое движение давалось ему с большим трудом, каждое слово гудело в похмельной голове тревожным набатом, поэтому говорил он отрывисто и неохотно, сверля ненавидящим взглядом каждого из заступающих. Похмелье — оно такое. А уж когда синячишь уже несколько дней, не просыхая, последствия воистину мучительны. Ефимов, кажется, не просыхал с самого начала эпидемии, и это, пожалуй, его даже спасло. Во всяком случае, сырую воду он не пил.