— Давай рассказывай, — вздохнул я наконец.
— А чего рассказывать-то? — он дёрнулся, фальшиво улыбнулся, заглянул мне в глаза. — Всё путём, Вась, сижу вот, отдыхаю.
— После тяжёлой ночки? — хмыкнул я.
Он замер, поморщился, вздохнул так, словно из него выпустили весь воздух.
— Я же тебя видел ночью. Ты в первую роту играть ходил, — сказал я.
Никифор поднял на меня тоскливый взгляд, в глубине которого плескалось чёрное отчаяние. Видел я такие взгляды… И в зеркале тоже.
— Проигрался? — спросил я.
— Хуже… — выдавил он, даже не думая отпираться.
Он собрался было рассказать всё, но увидел идущего мимо Косого с охапкой дров, и замолчал до тех пор, пока Андрейка не скрылся за избой.
— Давай говори, нет никого, — сказал я.
И он рассказал. Торопливо, сбивчиво, озираясь по сторонам, но рассказал всё от начала и до конца.
Натворил он, в общем, именно то, что можно было подумать. Пошёл ночью к старослужащим первой роты, к Егорову, играть по-крупному. С краплёными костями, где одна грань падает чаще других.
Поначалу всё шло неплохо, он сыграл по-честному несколько конов, проиграл немного для виду, усыпил бдительность. А потом достал свои краплёные кости и принялся обдирать подвыпивших дедушек.
Какое-то время удача была на его стороне, выиграл он прилично, десять рублей, для простого солдата — целое состояние. Но остановиться и соскочить вовремя не сумел, и тут-то жадность его и сгубила. Вместо того, чтобы смыться с выигрышем, решил остаться и выиграть ещё, вошёл в раж, и тут кто-то из проигравших заметил неладное. Забрали кости, пощупали, повертели, и всё стало ясно.
— Вот тут-то мне карта и попёрла… — вздохнул я себе под нос. — Били?
— Не… Егоров не дал… — Никифор шмыгнул носом. — Сказал, мол, раз ты жульничал, то должен будешь. Всё, что у честного народу выиграл, и ещё сверху, за обиду. До послезавтрева срок поставил…
— И сколько должен ты? — спросил я.
Он замялся, всхлипнул.
— Пятнадцать рублёв… — на грани слышимости произнёс он.
Я присвистнул. Солдатское жалованье за полтора года, при условии, что оно больше никуда не тратится. Солидно, очень солидно. Понятное дело, что Егоров назначил сумму от балды, понимая, что Никифору столько и за год не собрать. Просто чтобы он оказался на крючке. Приём, древний, как сами деньги.
— А если не отдашь к послезавтрему? — спросил я, заранее зная ответ.
— Дык… Сам понимаешь… — зябко поёжился Никифор. — Покалечат. Или ещё хуже… С Алексашкой-то шутки плохи, он всю первую роту в кулаке держит, хоть и ефрейтор. В капралы сам нейдёт.
Это я и сам знал. Егоров, хоть по влиянию мог сравняться с иным офицером, сознательно не хотел брать на себя ответственность и идти в унтеры. Его епархия — тёмные, ночные делишки. Хочешь раздобыть что-нибудь незаконное — спроси его. И дело не в пятнадцати рублях, денег у Алексашки куры не клюют, дело в том, что какой-то солдат попытался его налюбить, а это вредно для репутации. А репутация порой куда ценнее денег.
Я сидел, зевал, тёр покрасневшие после караула глаза и думал. Самое простое и самое умное, что можно в этой ситуации сделать — отстраниться. Никифор сам виноват, из-за своей жадности и глупости. Он влип, ему и расхлёбывать, так подсказывал мне холодный инженерный разум.
Но, с другой стороны, я помнил, что Никифор из моей артели. Что мы едим из одного котла и стоим плечом к плечу в строю. Что, когда я сомлел на плацу и меня привели к расположению, он не стал насмехаться и зубоскалить, а просто дал работу полегче. Каким бы он ни был, но он был своим. Одиночки тут не выживают, и оставлять Никифора одного — значит, обречь его на очень незавидный конец.
Да и если его покалечат или прирежут, тень ляжет на всё наше капральство. И если брошу его в беде — тоже. Я только-только начал становиться в полку своим, клеймо барчука начало понемногу забываться. Значит, и думать нечего. Надо выручать.
— Ладно, не скули, — тихо сказал я. — Чапай думать будет…
— Кто?
— Неважно. Всё порешаем, — сказал я.
Никифор поднял на меня взгляд, полный надежды, как у брошенного щенка, которого поманили кусочком мяса.
— Ты ж умный… Придумай что-нибудь, а, Вась? Я отплачу, чем хошь, отслужу, век благодарен буду! — затараторил он.
— Помолчи пока, — буркнул я.
Думать пришлось долго. Я перебирал варианты, как карты в колоде, счёт пошёл уже на десятки. Бежать отсюда некуда, да и война на пороге, поймают и повесят как дезертира. Жаловаться командирам — самоубийство, во всех смыслах. Офицерам наплевать, унтеры только посмеются, а последствия будут самыми печальными. Раздобыть пятнадцать рублей… Сумма неподъёмная для всего нашего капральства, вместе взятого, да и обычно выплатой долга такие истории не кончаются.