— Можно и поговорить, — пожал плечами Алексашка. — Отчего же не поговорить? Никифорка-то тебе всё рассказал? Или наплёл страстей каких, что его ефрейтор злой забижает?
— Расскажи, вашу версию послушаю, — хмыкнул я.
— Отчего же не рассказать? Дружок твой к честным людям с краплёными костями пришёл, понимаешь? — тепло улыбнулся Алексашка. — Обмануть нас хотел, значит. А не вышло. За то и должен теперь, всё, что с нас вытряс, и за обиду учинённую. Даже пальцем его не тронули, понял? И даже время дали, деньги найти. Что ж мы, не люди, что ли?
Сказал бы я, кто вы… Да только мы потом втроём не отмахаемся.
— Да чё ты, Санька, гони их в шею… — пьяно пробормотал один из сидящих за столом.
— Помолчи, — оборвал его Егоров. — Люди беседуют.
— Никифор виноват, тут спору нет, — сказал я. — Да только долг на нём такой, что он за всю жизнь не отдаст. Ты же человек умный, сам понимаешь. Станет ли он вообще отдавать, если всё равно толку не будет, что в прорубь деньги кидай, что тебе? А замордуете его, он может и вовсе в петлю полезет, и что? Грех на себя возьмёте, и прибытка никакого не будет. Ты бы долг скостил до подъёмного, Никифор хоть понемногу рассчитается, не деньгами, так хоть услугами…
Алексашка слушал, склонив голову набок. Разговор его забавлял.
— Складно баешь, барчук, — улыбнулся он. — Прибытка, говоришь, не будет…
В избе повисла тишина, все ждали, какое решение примет ефрейтор. Никифор за моей спиной вообще не дышал, Трифон стоял, чуть набычившись, молчаливой громадой. Я смотрел прямо на Егорова, тот смотрел на меня, задумчиво барабаня пальцами по столу.
И он расплылся в паскудной улыбке, от которой у меня по загривку пробежал холодок.
— А знаешь что, барчук… Дело ты говоришь, грех на душу брать и впрямь не хочется, — сказал он. — Давай и впрямь сговоримся. По-честному. Сыграем.
— Чего? — выдохнул я.
— Сыграем, говорю, — ухмыльнулся ефрейтор. — Один кон. Выиграешь — весь долг прощу, целиком. Проиграешь… На тебя перейдёт. Пятнадцать рублей. Ну как думаешь, удачливый ты, али нет?
Я почувствовал, как в желудке просыпается мерзкое сосущее чувство, а чёрт за левым плечом начинает жарко нашёптывать свои уговоры. Вот она, ловушка, вилка, цугцванг. Откажусь — получится, что я Никифора бросил, струсил, и вся рота об этом узнает. Соглашусь — подставлю собственную шею, при том, что у Егорова наверняка есть свои хитрости в игре, и вряд ли он сам будет играть честно.
А проклятый азарт, с которым я до сих пор успешно справлялся, теперь радостно заскрёбся внутри, вот, мол, шанс, испытай удачу, ты же удачливый, всего один бросок. Один кон.
Ефрейтор смотрел на меня с паскудной ухмылкой, катая кости в руке, его дружки тоже. В избе было тихо, только свеча потрескивала на столе, да Никифор пыхтел за моей спиной. Я почувствовал, как у меня вспотели ладони.
— Ну что, барчук? — Егоров снова тепло улыбнулся. — Сыграем?
Глава 9
Я стоял в избе старослужащих первой роты, и меня бросало то в жар, то в холод, я неотрывно смотрел на кости в руке ефрейтора и думал, как лучше поступить. Алексашка в своей победе не сомневается, это читается во взгляде, значит, надо перевернуть доску.
— В кости, господин ефрейтор? — спросил я севшим голосом. — Так я не умею.
— Научим! Покажем! — расхохотались его собутыльники.
— Садись, Вася, садись, сейчас всё порешаем, — Егоров похлопал по лавке.
На глаза мне попалась засаленная колода карт, валяющаяся на столе среди остатков закуски. Пожалуй, с картами у меня больше шансов.
Я сел, напустив на себя самый уверенный вид, взял в руки карты, перетасовал колоду, исполнил пару давно знакомых трюков, перекинув всю колоду из одной руки в другую. Если они тут играли между собой, то очень вряд ли они будут краплёными. Во всяком случае, рубашки были целыми, хоть и немного потёртыми.
— Карты предпочитаешь? Ну, точно барчук! — засмеялся ефрейтор, но во взгляде у него промелькнула смутная тревога. К игре в карты он не был готов, он собирался играть в кости. — Не, давай-ка, этсамое, Никифор в кости играл, и мы в кости будем, чтобы всё по-честному.
— На крупные суммы лучше в карты играть, — сказал я. — Куда приятнее. А кости так, баловство сплошное.
— В карты поместья проигрывают, с сотнями душ, а не пятнадцать рублей, — проворчал один из старослужащих.
— Можешь поместье поставить, — пожал плечами я, и все рассмеялись.
Атмосфера в избе потихоньку менялась. Я сел за стол, и мы тем самым как бы уравнялись между собой. Предложенную буженину я тоже не постеснялся взять, закинул в рот и продолжил тасовать карты. Полная колода, пятьдесят две карты.