Я запасался чем мог, пока была возможность, потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимания. Запасной кремень, лишнее огниво, нитки, новые портянки, иголки, и прочая дребедень, какую не достанешь так просто на марше. Делал всё, что мог, чтобы уцелеть в грядущей мясорубке.
Ждать пришлось недолго. Полк снова выстроили на плацу, развернули знамя, и зачитали высочайший указ матушки-государыни Елизаветы Петровны, долго и витиевато, но суть можно было свести к одному слову.
Война.
Глава 10
Война. Война никогда не меняется.
Девяносто девять процентов скучной рутинной работы, один процент реальных боевых действий. Но если на эти девяносто девять процентов положить болт, это потом больно аукнется полным разгромом.
Так что мы потихоньку собирались в поход, на марш. И это было странно, потому что я хорошо помнил — Гросс-Егерсдорф, первая победа русского оружия в этой войне, бездарно слитая по политическим мотивам, произойдёт только в следующем году, а до того объявленная война так и останется лишь объявленной на словах, я и ожидал, что наш полк останется зимовать здесь. Но нет. Мы готовили обозы.
Никто не паниковал. Подумаешь, война. Пара новобранцев из второго батальона, впрочем, попытались дезертировать, но их привели обратно тем же вечером и приговорили к порке. Идиоты, бежать надо было на марше, в суматохе, а не здесь, где каждая птица в лесу знает приметы Троицкого пехотного полка.
С деревьев уже начинала облетать листва, поднялись стылые осенние ветра. Скоро начнётся осенняя распутица, и на несколько недель дороги станут абсолютно непроходимыми. Полковник Бессонов, похоже, хотел выслужиться и привести полк к западной границе заранее. А может, он и вовсе не при чём, и ему пришёл приказ. Мы, простые солдаты, могли только догадываться о том, что на самом деле происходит. А многих даже это не волновало, за них офицеры уже подумали.
И вскоре мы выступили. Пешком, с тяжёлыми ранцами за спиной, строем, с песней.
— Рота-а-а! Песню! Запе-вай! — громогласно приказал прапорщик Жохов, едва мы вышли на шлях.
Запевалой, что удивительно, выступил Андрейка Косой, из которого обычно и слова клещами не вытянешь. Запел он звонко и громко.
— Солдатушки, бравы ребятушки! Кто же краше света⁈ — старательно выводя мелодию под наш чеканный шаг, пропел он.
— Краше света мать-Елизавета, вот кто краше света! — грянула вся рота.
Хорошая песня, славная, радостная. Знакомым куплетам я подпевал, незнакомые слушал и запоминал. С песней и шагается легче. Затем спели про турков и шведов, потом про то, как из-за лесу, из-за рощи вышла ротушка солдат. Потом Далевский рыкнул «отставить», и мы пошли молча.
Марш оказался совсем не таким, каким я представлял его по книгам и фильмам. Это в кино бравые солдатушки маршируют под барабан или оркестр, лихо улыбаясь яркому солнышку, пока над полком развеваются боевые знамёна.
На деле же марш оказался многодневной пыткой, растянутой на сотни вёрст, в компании проливных дождей, стылого ветра, непролазной грязи и сбитых ног. Многие даже шутили, что надо бы поскорее встретить пруссаков, чтобы всыпать им и пойти обратно.
Шли мы на запад и северо-запад, к Прибалтике, к зимним квартирам. Бессонов, похоже, и впрямь решил дойти до границы загодя, пока дороги не раскисли окончательно. С одной стороны, разумно, с другой стороны, он-то едет в голове колонны, в крытой тёплой карете, а не шагает на своих двоих.
Полк шёл заведённым порядком, который я быстро изучил во всех подробностях. В авангарде — часть конницы и казаков, разведчики, наши глаза и уши. За ними следом — головная походная застава из пехоты, первая рота. Потом уже основные силы, поротно и повзводно, колоннами по дороге. Офицеры ехали верхом, мы топали пешком, глотая пыль, поднятую идущими впереди. В самом хвосте тянулся обоз — фуры с провизией, порохом, палатками, офицерским барахлом, лазаретные телеги. При обозе — нестроевые. В самом конце, отдельным кочевым табором, плелись маркитантки, ростовщики, скупщики и прочие стервятники, вьющиеся рядом с воюющей армией, как жирные мухи.
Накануне выступления вперёд отправлялись квартирьеры, несколько человек от полка, которые уходили на день раньше, чтобы подыскать подходящее место для ночлега. Чтобы к приходу измотанной колонны было, где разместить людей и лошадей, пополнить запасы воды, приготовить горячего на заранее разведённых кострах. Дело хлопотное, ответственное, серьёзное, но это компенсировалось тем, что шли квартирьеры налегке и не в строю.
За сутки удавалось пройти вёрст двадцать, иногда, двадцать пять, в зависимости от погоды и состояния дороги. По ровному сухому тракту — быстрее, по раскисшей грунтовке, само собой, медленнее. Через каждый час-полтора объявлялся малый привал, короткая передышка на несколько минут, поставить ружья в козлы, скинуть опостылевшие ранцы, перемотать портянки. В середине дня — большой привал, на пару часов. Сварить кашу или кулеш, накормить людей и лошадей, просто передохнуть. А вечером, ещё засветло, вставали на ночлег, там, где квартирьеры уже всё подготовили.