— Рота, заряжай! — зычно прокричал я, принимаясь бегло перезаряжать фузею.
Если бы не ежедневная муштра, забившая последовательность действий на подкорку, так, что руки работали сами, без вмешательства мозга, я бы наверняка наделал ошибок. Скусить бумажный патрон, сыпануть пороха на полку, закрыть полку. Высыпать оставшийся порох в ствол, забить пулю шомполом, утрамбовать в стволе, вернуть шомпол на место. Взвести курок, нажать на спуск.
— Рота, пали!
На этот раз три фузеи грянули слитно, Сенька и Егорка не осмелились выстрелить без приказа. А может, просто не успели.
Ещё несколько разбойников рухнули на траву, дым висел перед нами густым едким облаком. Над поляной повисли истошные вопли раненых.
— Рота! В штыковую! Бего-о-ом! Марш! — взревел я.
Стой против нас обученные солдаты, мы бы уже лежали мёртвыми, глядя на серое балтийское небо. Но против нас вышли обычные разбойники, годные только на то, чтобы грабить безоружных путников.
У страха глаза велики, это я знал наверняка. И именно поэтому старался нагнать на противников как можно больше страху, поселить в них ужас, потому что каждый из них знал, что против роты солдат у них нет ни единого шанса. И вчерашние крепостные, и беглые каторжники, и, тем более, дезертиры.
— Ур-ра-а-а! — заорал я, бросаясь в атаку, и мой вопль поддержали Егорка с Сенькой.
Мы выбежали из-за дымовой завесы, чтобы обнаружить только Григория, тяжело дышащего после схватки с врагом, и Трифона, остервенело колющего штыком уже остывающее тело в драном гренадёрском мундире. Остальные сбежали.
Я быстро оглядел поле битвы, оставшееся за нами. Пара корчащихся раненых татей, несколько трупов, следы крови на траве. Едкий запах сгоревшего пороха перемешивался с тошнотворным запахом бойни. На глаза мне попался застреленный доходяга в сером армяке, в тощей груди которого теперь зияла огромная дыра, и я не сдержался. Блеванул прямо там, где стоял.
Блевал долго, до желчи, пустой желудок ещё долго сокращался в болезненных спазмах. Убивать мне ещё не приходилось. И плевать, что этот мерзавец хотел убить меня. Его перекошенное от ненависти лицо ещё долго являлось мне потом во снах, и моя фузея давала осечку, если сон был плохим. Или же мертвец просто смотрел на меня с укоризной.
Григорий подошёл ко мне, хлопнул по плечу.
— На, Вася, выпей. Полегчает, — сказал он, протягивая мне маленькую фляжку. — Свечку за убиенного поставишь потом.
Я глотнул немного водки, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Полегчало. Я утёр губы рукавом и шумно выдохнул. Трясло меня, как похмельную вошь.
Григорий ухмыльнулся, забрал фляжку и тут же принялся деловито, со знанием дела, обшаривать трупы, без зазрения совести добив раненых. Я же не мог на них даже смотреть. Трифон был тих и угрюм, Сенька, наоборот, воодушевился и помчался осматривать лагерь. Егорка жался ко мне поближе.
— Давно они тут сидели, черти… — бормотал Григорий. — Обустроились, вон… Ишь ты…
— Ну ты, Василий, даёшь! Орал, точно фельдфебель! — возбуждённо затараторил Сенька. — Я и сам поверил, что вся рота подошла!
— Заткнись, болван, — бросил ему Григорий.
— А чё? Я же…
— Заткнись, сказано, — рыкнул Григорий. — Поживее давайте тут, не дай Бог вернутся…
Было одиннадцать, пятеро остались лежать хладными трупами, то есть, мы их даже не уполовинили, даже не лишили численного преимущества. Так что опасения были не напрасны.
Собственно, взять с этих татей было особо нечего. Немного медной мелочи, пара ножей, короче говоря, барахло. В свёртках на краю поляны обнаружилось некрашеное сукно, явно отобранное у какого-то неудачливого торговца.
Долго возиться с трофеями нам не пришлось, очень скоро со стороны дороги послышался топот копыт, треск ломаемых веток и лихой посвист. Григорий вскинулся, вновь перехватил фузею, я тоже вскинул ружьё, лихорадочно пытаясь вспомнить, успел я его перезарядить или же нет.
Но это оказались свои.
На поляну выскочили всадники с саблями и пиками наголо, казаки из полкового охранения, примчались на звуки выстрелов, не иначе. Быстро среагировали, ничего не скажешь. Загарцевали, закружили, точно молодые соколы.
— Кто такие? — гаркнул один из них, осаживая коня.
— Свои, свои! Квартирьеры мы! — выкрикнул Григорий, закидывая фузею за спину. — На татей напоролись, насилу отбились!
Немолодой длинноусый казак оглядел поляну цепким взглядом. Трупы в драных лохмотьях, мы, чумазые и растрёпанные. Он опустил пику.
— Тати, значит… — хмыкнул он, ловко выскакивая из седла. — Ну вы, пехота, даёте… Сами-то целы? Сколько было их?