— Целы, целы… — сказал я. — Пятерых положили, остальные шестеро в лес убегли.
Царапины и ссадины я не считал. То, что мы вообще обошлись без убитых и раненых, можно было объяснить только чудом.
Казаки переглянулись, посмотрели на нас по-новому, с уважением во взгляде. Пятеро против неполной дюжины — расклад достойный. Есть чем похвастаться в кабаке или у костра.
— Пятерых? — вскинул брови усатый казак. — А вас тут… Пятеро и есть. Ну, пехота, ну, храбрецы… Так, а вы, казачки, чего встали? Живо по следу, пока далеко не ушли!
Часть казаков с гиканьем и свистом умчалась в лес, добивать беглецов. Усатый остался, прошёлся по поляне, оглядывая добычу властным хозяйским взглядом. Ну, конечно, куда без этого.
— Ну что, пехота? Дуван дуванить будем? — улыбнулся он, поддевая носком сапога свёрток с сукном. — По справедливости.
Я усмехнулся. Понятия справедливости у нас наверняка сильно различались, но поделать мы с этим ничего не могли.
— Так мы же их положили-то! Наша добыча! — возмутился Сенька.
— Ваша, ваша, как же, — закивал казак, поглаживая длинные усы. — Так ведь и мы подоспели, считай, вовремя. В лес татей погнали, а если бы они вернулись, да из засады по вам ударили? То-то же, пехота.
Аргументация так себе, сильно притянутая за уши, но спорить с полувзводом казаков — идея глупая. Григорий понял это раньше всех, примирительно поднял руки и улыбнулся, чуть фальшиво, но заметил это только я. Не стоит лезть на рожон из-за куска некрашеного сукна.
— Дело говоришь, казак, — сказал он. — Делим, по справедливости. Вот это барахло вам, мелочь нам. За вас лошади тащат, а нам на горбу это всё переть.
Усатый довольно закивал, оценил, что мы не стали упираться.
— А лошадок? Добрые вроде лошадки-то…
— Пополам, — твёрдо заявил я, не желая уступать. — Трёх забирайте, двух нам оставите, и поклажу на них.
Поторговались, поспорили ещё немного, скорее ради самого процесса, а не ради скудной добычи. Казакам досталось сукно, большая часть лошадей и тюки покрупнее, а нам — вся наличная мелочь, несколько ножей, одна тощая лошадь и кое-что из мелкой поклажи. Трифон так и вовсе вцепился клещом в большой медный котелок, затребовав его себе лично. Отдали ему, без разговоров.
Но впечатление от дележа добычи осталось не самое приятное. Несправедливость жгла изнутри, обидно, кровь проливали мы, а все сливки собрали подоспевшие на всё готовое казаки. Но так уж устроен мир. Сильный берёт, слабый довольствуется остатками и объедками. А впятером против полувзвода мы ничего бы не смогли сделать. Положили бы нас рядом с татями, сказали бы, что это разбойники нас завалили, и вся недолга. На марше никто и разбираться не стал бы. А так разошлись по-доброму, пожав друг другу руки.
— Бывайте, пехота, авось ещё свидимся, — сказал усатый, поднимаясь в седло. — Сидором меня звать, Перфильевым.
— И вы бывайте, казаки, — махнул рукой Григорий.
Казаки умчались вместе с разбойничьими лошадями и нашей добычей, а мы остались на поляне.
— Ну, мля, стервятники… — процедил Григорий им вслед и сплюнул на траву. — Ладно, живы остались, и то хлеб…
Даже и не поспоришь. Живы, здоровы — уже хорошо. Я снова покосился на трупы, раздетые и сложенные чуть в стороне, и желудок вновь сжало болезненным спазмом, но я сдержался. Сколько их будет ещё на войне, этих трупов. Гораздо больше, чем мне хотелось бы.
Полк подошёл часа через два, когда солнце начало клониться к закату. Колонна выползла из перелеска, растянувшись по дороге, усталая, пыльная, и принялась вставать на ночлег, на этой же поляне и рядом с ней. Ну, хоть место подыскали, с этим управились.
Весь полк на поляне, само собой, не помещался, да и место было так себе, но здесь был ручей, а значит, и чистая вода. Да и готовые разбойничьи кострища пригодились. Нестроевые принялись разводить дополнительные костры и ставить палатки, обустраивать лагерь ещё на одну ночь. Но первым делом им поручили закопать трупы, пока они не начали вонять. Об этом я напомнил им отдельно, а Иваныч меня поддержал, и мертвецов зарыли чуть в стороне, в общей неглубокой могилке, без креста и отпевания.
Новость о нашей стычке облетела полк мгновенно, обрастая небылицами. К отбою уже выходило, что мы перебили едва ли не сотню разбойников, и не просто разбойников, а прусских разведчиков, Трифон открутил кому-то башку голыми руками, а я заставил всех драться строго по артикулу. Я устало отмахивался от расспросов, отшучивался, но на душе было погано. Геройство геройством, а перед глазами так и стояло бородатое лицо того доходяги в сером армяке.