— Что за дивный городок, — рассмеялся Клеркер. — Даже и не знаю, где это.
Шадринск, к счастью, уже существовал, и достаточно давно, так что можно было смело говорить сущую правду.
— А в философии что вас больше всего занимает, ваше благородие? — поспешил я переменить тему.
Клеркер оживился, было видно, что и он дико соскучился по учёным беседам. Оно и понятно, когда вокруг одни дубы…
— О, много чего! Процессы химического превращения, механика, физика, астрономия, естествознание… А вместо этого приходится на плацу мёрзнуть, да эти вот… Портянки пересчитывать, — он с отвращением посмотрел на листы бумаги перед собой.
Я тоже вздохнул, рассматривая стопку листов, которая за несколько часов, кажется, не уменьшилась и в половину. Я бы тоже с куда большим удовольствием занялся научными опытами и прогрессорством, а не заучиванием артикула. Мелькнула идея подкинуть Клеркеру пару-тройку наводок на какие-нибудь научные открытия, но я поостерёгся. Да и сама по себе идея ничего не стоит, нужно её проверить, реализовать и представить на суд общественности, а пехотный подпоручик вряд ли сумеет продвинуть науку вперёд так, как это мог бы сделать какой-нибудь профессор.
— И как же вас в пехоту занесло… — пробормотал я чуть тоскливо.
— Известно, как. Папенька отправил, — скривился подпоручик. — Ладно, давай дальше считать, а то шибко тоскливо становится…
Возражать я не стал, понимая, что не выйду отсюда, пока мы не закончим с бумагами. На улице и так уже начинало темнеть.
Мне приходилось понемногу вникать в ротную отчётность, и я начинал видеть, что цифры не сходились. Не потому, что подпоручик в них путался, а потому что кто-то внаглую обкрадывал солдат, а значит, и государственную казну. Вечная история, пока существуют интенданты, будут и приписки, и мутные схемы, и всё остальное, но так как неизвестные уроды залезли в карман лично ко мне, остаться в стороне я просто не мог.
Воровали аккуратно, со знанием дела. Но и я считать умел, как и видеть картину в целом, и мелкие несостыковки складывались в одну большую махинацию. По ведомостям выходило одно, а на деле — совсем другое. И мелкие ручейки стекались в одну полноводную денежную реку.
Больше всего воровали на обмундировании. По ведомостям списывалось пришедшее в негодность, выдавалось новое, на весь полк по списку. А после дизентерии, после марша, после дезертирства в полку людей стало значительно меньше, и куда шло новое обмундирование для нас и для этих «мёртвых душ» — непонятно. А солдаты тем временем продолжали ходить в латаном-перелатаном тряпье.
Да и денежное довольствие эти «мёртвые души» продолжали получать, вернее, кто-то получал его за них. Копейки, конечно, но с миру по нитке — и уже наберётся приличная сумма, за которую можно пойти на такой риск.
Воровали с размахом, с пониманием, и это не солдатское воровство, когда голодный рекрут стащит курицу или штоф водки, а воровство покрупнее, на уровне тех, кто эти ведомости подписывал. За такое не вешают, за такое просто берут долю.
Я изучил подписи. Вёл эти ведомости каптенармус, сводил ротный писарь, визировал и утверждал командир. Уже после этого ведомости уходили к батальонному начальству, то есть, к премьер-майору Рамзаю.
Доказательств у меня никаких не было, это были скорее ощущения и попытка выдать желаемое за действительное. Но цепочка вела наверх, к нему, и он либо знал об этом воровстве, либо был в доле, либо был слепым, а в слепоту дотошного и въедливого майора, помешанного на уставщине, верилось плохо. Уж кто, а он в бумагах наверняка разбирался.
И вот тут я почувствовал, что сунул нос куда не следует.
Знание такого рода — крайне опасная штука. Смертельная, будто я сейчас не переписывал таблицы и ведомости, а вскрыл конверт со спорами сибирской язвы. Те, кто наживается на казённом добре, свидетелей не любят, они свидетелей устраняют. Тихо, без лишнего шума, чтобы можно было списать на несчастный случай, болезнь или шальную пулю в первом же бою. Солдат на войне может погибнуть в любой момент. Да и не на войне тоже.
Я покосился на подпоручика Клеркера. Тот сидел, вздыхая над очередной таблицей и почёсывая в затылке. Сам он явно никакого подвоха в бумагах не углядел, он в них путался, как в дремучем лесу, и о моих подозрениях явно тоже не знал. Скорее всего, использовали его втёмную, как ширму, как дурачка, на которого можно будет всё свалить, если схема раскроется. Жаль, если так.
Что с этим делать — я не знал.
С одной стороны, можно было просто забыть обо всём этом, ничего не видел, ничего не знаю. Не совать нос не в своё дело. И это было разумно, целее буду.