Сердце пропустило удар. Он, можно сказать, признался сам. Косвенно, но признался. Иначе про помощь Клеркеру и не говорил бы.
— Так точно, ваше высокоблагородие, понял, — произнёс я.
— Ну, раз понял, то ступай, — хмыкнул премьер-майор.
Вышел я, опять же, на деревянных ногах, строевым шагом. Внутри всё бушевало, но внешне я старался сохранять спокойствие. Я даже и не знал, что теперь делать. Рамзай меня спас, но точно не из личной симпатии или благородства, за этим жестом я видел только холодный расчёт. Нам и в самом деле ещё служить и служить в полку, и офицеры просто не поняли бы, выдай он меня магистрату. Но и намёк был предельно понятен. Молчишь, значит, живёшь дальше. Нарываешься — сам виноват.
— Ну что? — выдохнул фельдфебель, едва я закрыл дверь кабинета за собой.
— Не выдаст, — сказал я пересохшими губами.
— Фу ты, ну ты… — чертыхнулся Климов. — Я уж думал, всё, пропал солдат…
Я сумел только покачать головой.
— Разве можно, своих-то выдавать… — сказал Белов.
Суд в итоге закончился ничем.
То есть, для меня он кончился благополучно, алиби моё подтверждал подпоручик Клеркер, офицер и дворянин, и против такого слова неудачливого ночного грабителя не стоили ничего. Меня оправдали, целиком и полностью.
И тут я понял, почему именно. Рамзаю просто не нужна была шумиха вокруг меня. Долгие разбирательства, разговоры, может быть, даже проверки с ревизиями, кто-то любопытный наверняка бы докопался до того же, до чего и я. Так что Рамзай не дал этому делу ход, влепил формальный выговор за нарушение распорядка и отпустил.
Так что особой радости от того, что всё благополучно разрешилось, у меня не было. Только новая головная боль.
Я так и не мог решить, что делать с раскопанной тайной.
Теперь передо мной лежали два пути, и оба скверные. Трусливо спрятать голову в песок, забыть всё, как страшный сон, как мне и советовал премьер-майор. Либо же копать дальше, разобраться, кто ворует, собрать доказательства, предоставить их… А кому? Рамзаю, который сам — главный подозреваемый? Бессонову, Мейендорфу? А поверят ли они слову простого солдата? И доживу ли я вообще до этого момента?
Здравый смысл упорно твердил — забудь всё это, в армии воровали, воруют, и будут воровать, независимо от того, воюют сейчас каменными дубинами, фузеями или ядерными снарядами. Но что-то внутри не давало мне просто так взять и отступить. Не благородство, скорее, простое упрямство, злость. Отвернуться было бы правильно. Но я просто перестал бы себя уважать.
Так что я решил сначала прощупать почву, разузнать всё, осторожно, издалека.
Это оказалось несколько сложнее, чем я думал. Поначалу я долго ходил вокруг да около, расспрашивал солдат, унтеров, как будто бы на отвлечённые темы, но к сути вопроса приблизиться не удавалось.
В итоге плюнул на приказ комбата и снова напросился помочь Клеркеру. Тот только обрадовался — скучная рутинная бухгалтерия его тяготила, подпоручик тянулся к более возвышенным материям. И, сидя над бумагами, я понемногу закидывал удочки.
— Ваше благородие, а вот тут не сходится, — в конце концов я начал уже прямо тыкать подпоручика носом. — По старому списку выдано будто бы. А ведь полк-то меньше стал.
— Да? Ну ты поправь, значит, ошибка закралась, видать, — рассеянно пожимал плечами он.
И всё. Ни тени подозрения, ни намёка на то, что он понял, о чём речь. Я пытался и так, и этак, про фураж, про амуницию, уже и до денег дошло, но всякий раз натыкался на искреннее непонимание. Серафим Стефанович витал в облаках, и скучные ряды цифр приводили его в уныние. Он смотрел, но он не видел.
С одной стороны, это хорошо, Клеркер совершенно точно чист, ни в чём не замешан. С другой стороны, толку от него — как с козла молока. Такой союзник мог даже навредить, так что посвящать его напрямую нельзя. Подпоручик был честен, но болтлив и неосторожен, и одно неверное слово может подвести нас обоих под монастырь.
Так что попытка добиться помощи от подпоручика закончилась ничем. Я остался один на один с этим опасным знанием, без союзников и веских доказательств, и, немного поразмыслив, решил пока затаиться, отложить это дело на потом. Не забыть, как приказывал Рамзай, а просто отложить. До лучших времён.
Вместо этого я принялся за учёбу.
Как только бок зажил и на месте раны остался только длинный белесый шрам, я насел на Григория. Уж кто, а он знал толк в поножовщине. Стычка с грабителями показала мне, насколько я уязвим, и мне это не нравилось, значит, это нужно было исправить как можно скорее, и лучшего времени, чем зимовка с её вынужденным бездельем, даже и представить было нельзя.