— Научи меня, Григорий, ножом работать, — потребовал я. — Ты умеешь, я видел.
Григорий поднял на меня тяжёлый взгляд, помолчал.
— А тебе-то зачем? Ты, вон, головой воюешь, — хмуро произнёс он.
— Чтобы снова зашивать не пришлось, — сказал я. — В долгу не останусь.
Он был одним из немногих в роте, кто вообще никак не пользовался моими услугами. Писем никому не писал, за оружием своим следил сам и вообще не любил, когда кто-то другой трогает его фузею или тесак. Так что отплатить мне ему было нечем, разве что деньгами, но и денег ему хватало.
— Ну пошли, воин, покажу кой-чего… — хмыкнул он.
Взялся он за меня всерьёз, без всякой жалости, гонял до седьмого пота на заднем дворе, показывая, как правильно стоять, как держать нож, как бить исподтишка. Как использовать всё, даже самые подлые методы — удар в колено, песок в лицо.
— Забудь ты всё, это тебе не экзерциции! — рычал он, снова бросая меня в снег. — Тут правил нет, либо ты убьёшь, либо тебя, и лучше бы — первым ударом! Насмерть бей, сразу же, про жалость забудь!
Жестоко, но действенно. И я впитывал эту науку, как раньше впитывал основы сопромата.
Взялся я и за шпагу. Настоящему благородному фехтованию, дестрезе и другим техникам, учились офицеры. Но кое-какие азы можно было перенять и нижним чинам, благо, умельцев хватало. Тут мне помог старый фельдфебель Климов, который, узнав, что я целыми днями пропадаю на заднем дворе, отрабатывая приёмы и удары, проникся ко мне неожиданной симпатией. Видать, нечасто ему попадались рекруты, добровольно желающие освоить ратное дело.
Служить он начинал чуть ли не при Петре Великом, и различных уловок и ухваток знал великое множество, так что он в какой-то момент просто пришёл ко мне на задний двор и молча глядел, как я колю тесаком мешок, набитый соломой.
— Локоть далеко выставляешь, — через пару минут наблюдений сказал он. — Смотри, как надо.
И показывал, скупо, точно, пользуясь своим полувековым опытом. Как держать клинок, как двигаться, как беречь себя в свалке боя, когда строй ломается и уже нельзя опереться на плечо товарища. Я слушал и мотал на ус.
Так и потекли короткие зимние дни. С утра — служба, муштра, наряды, с вечера — учёба и мелкие подработки. Я не щадил себя, понимая, что тяжело в учении — легко в бою, чем больше пота прольётся сейчас, тем меньше крови я пролью, когда дело дойдёт до реального боя. Уставал так, что к вечеру просто валился с ног, но был доволен. Так и время летело гораздо быстрее, и для глупых мыслей просто не оставалось места.
А потом я заметил взгляды.
На меня снова глядели по-новому, странно. Косились, перешёптывались, и не только в роте, а по всему полку. Одни глядели с любопытством, другие — с опаской, третьи — с какой-то странной почтительностью, будто не знали, как теперь со мной держаться.
Я насторожился, и как только выдался подходящий момент, выловил Сеньку для разговора один на один — этот балабол первым узнавал все полковые слухи и язык за зубами держать не умел.
— А ну, Сенька, колись, — сказал я ему. — Чего это на меня так пялятся все?
Он замялся, отвёл взгляд, заёрзал.
— Да я-то откуда знаю, Вась…
— Сенька… — понизил я голос. — Вот кого ты сейчас пытаешься нашутить?
Он вздохнул и посмотрел на меня исподлобья, заискивающе.
— Ладно, не серчай только… Болтают… Ну, брешут, ясное дело… — сбивчиво начал он тихим голосом, почти шёпотом. — Болтают, будто ты роду непростого… Царского будто роду.
Я моргнул. Чуть не упал там же, где стоял.
— Чего… — выдохнул я.
— Ну… Сказывают, будто ты это… Байстрюк царский, самого Петра незаконный сын, — тихо сказал Сенька, с трудом подбирая слова. — От того, мол, и грамотный, и наукам учён, и обхождение не мужицкое. Из другого теста, короче, простой мужик так не сможет. А ты можешь, сталбыть, кровь царская, тайная…
Я похолодел. Вот оно что. Кто-то сложил два плюс два, необъяснимого чужака, человека из другого теста, и нашёл этому самое подходящее и простое объяснение. Знатная кровь. Нет, не просто знатная, а царская. Чем непонятнее человек, тем круче должна быть порода. Такая вот нехитрая логика.
И как ведь ловко всё сложилось. Пётр Великий, о котором и сейчас ходили легенды, колесил по державе, был скор как на расправу, так и на милость, и любовниц у него было в достатке, молва приписывала ему детей во всех концах империи. И почему бы одному из них не сыскаться в солдатском строю? Да и возрастом я подхожу, родись такой сын за пару лет до смерти императора, как раз был бы мне ровесником. Всё складывалось одно к одному. Для них складывалось.