А крови будет пролито много. И я более чем уверен, даже в нашей артели будут потери.
Уснуть я так и не смог. Встал тихонько, вышел на двор, сел на крылечко. Ночь стояла тёплая и ясная, майская, и в такие ночи даже не верится, что где-то там идёт война и стреляют пушки.
Скрипнула дверь за спиной. Я даже не обернулся, не шелохнулся, глядя на звёзды. Рядом на ступеньку опустился Никодим, в накинутом поверх исподнего кафтане.
— Что, не спится? — спросил я.
— Не спится, — кивнул он.
Помолчали немного. Он вышел за мной не просто так, я это чувствовал, но торопить не стал. Должно быть, что-то важное.
— А ты, Вася, и вправду в приметы не веришь? — спросил он.
— Нет. В себя верю, в порох сухой, клинок наточенный, в Божью помощь, — ответил я. — А суеверия — грех, тебе это любой батюшка скажет.
— Грех, а всё равно боязно… — вздохнул Никодим.
Снова замолчал, глядя куда-то на звёзды.
— Василий… — сказал он наконец. — Ты матушке моей письмо писал… Складно у тебя выходит, душевно. Ты это… То есть… Ежели случится со мной чего… Ну… Ты отпиши ей сам, хорошо? Помру если, напиши, что легко помер, не мучился, легко к Богу отошёл… Соврёшь даже если, Бог простит, во благо та ложь будет… Ей так легче будет…
— Ты это кончай, Никодим, — фыркнул я. — Ничего с тобой не случится. Сыча наслушался? Живой будешь, сам отпишешь, отслужишь, вернёшься потом домой, обженишься, деток нарожаешь, хорошо всё будет, понял меня?
— Дай-то Бог… — вздохнул Никодим. — А ты всё ж пообещай. Вдруг чего… Мне спокойнее так будет. Не трудно же тебе.
— Не трудно… Обещаю, напишу, — сказал я. — Но ты учти, не понадобится это.
Он сразу же просветлел, просиял.
— Вот и ладно, — ответил он. — Тогда и я тебе обещаю. Ежели с тобой чего случится, молиться за тебя буду. Покуда жив. А то ведь за тебя и помолиться-то некому…
Я почувствовал вдруг, как у меня в горле перехватило. Он сказал наугад, без какой-либо задней мысли, и попал в самую точку. Некому. Что в этом веке, что, по правде говоря, в том.
— Спасибо, брат, — только и сумел выдавить я.
Никодим улыбнулся, коснулся моего плеча, поднимаясь с крыльца, и ушёл спать, а я остался сидеть и думать.
Мысль, которую я гнал от себя прочь всю зиму, теперь навалилась и накинулась с удвоенной силой. Мысль о том, что я знаю, чем кончится битва у Гросс-Егерсдорфа, знаю, как победу выбросят псу под хвост. Знаю и молчу. Армия умоется кровью, победит врага, прежде считавшегося непобедимым, а лампасы в высоких кабинетах решат, что надо отступить и бросить плоды победы. И я ничего не могу с этим поделать.
Предупредить? Но кого? Каким образом? Я прокручивал эти мысли и так, и этак, раз за разом, пытаясь отыскать хотя бы одно решение, хотя бы его смутную тень, но не находил. Написать фельдмаршалу Апраксину? Анонимка о том, что пруссак атакует внезапно, на марше, до него даже не доберётся, в лучшем случае её прочитает адъютант перед тем, как растопить ею печь. А если и прочтут, то что подумают? Что написавший это письмо находится в сношениях с неприятелем, и искать станут не фельдмаршала Левальда, а шпиона. Тут и слух про «сына Петра» ляжет козырной картой, вот он, готовый самозванец, в сношениях с врагом. По мне и так давно дыба плачет, так что я не желал сам на неё залезать.
Такое знание само по себе ничего не стоит. Не сумею обосновать, не сумею убедить, и оно сыграет мне только во вред. Всё, что я мог — это готовить тех, кто будет стоять со мной в одном строю, плечом к плечу, и готовиться сам. Свою артель, капральство. Перенимать воинскую науку, передавать её другим. Капля в море, но иногда даже её достаточно, других вариантов я попросту не видел.
Спать ушёл я перед самым рассветом, прикорнув едва ли на часик.
А утром, перед самим выступлением, на городской площади отслужили молебен. Полк стоял в полном составе, без шапок, и батюшка в золотой ризе ходил вдоль строя и кропил святой водой всех, а дьячок густым раскатистым басом выводил великую ектению. Пособити и покорити под нозе их всякаго врага и супостата, Господу помолимся.
Холодные брызги святой воды долетели и до меня, стоящего в третьем ряду. Я стоял, склонив непокрытую голову, и думал о том, что победа будет, обязательно будет. Но какой ценой. И что останется от этой победы к зиме.