Батюшка, проходя мимо, задержал на мне взгляд, совсем немного, и в этом взгляде мне почудилось нечто вроде понимания, хотя вряд ли он мог понять мои терзания. Просто запомнил приметного солдата, которому велел держать язык за зубами.
А потом оркестр, парад, вздыхающие девицы, городские ворота и город остался позади. Начался марш, ещё один, и в этот раз он давался не в пример легче осеннего. Дорога сухая, солнышко ласково пригревает, весенний ветер треплет косицы. Май, всё-таки, не октябрь. Да и мы уже не те. Осенью мы сами смотрели, как бывалые солдаты идут, как обустраивают привал, как организуется марш, и учились. Теперь сами учили других.
На первом же большом привале я подошёл к Артемию, который, морщась и шипя, стаскивал ботинок.
— А ну-ка, ногу покажи, — затребовал я.
Парень стащил ботинок, начал разматывать сбившуюся сырую портянку. Стёр ещё не до мяса, но пузыри уже надулись. И он был в этом не одинок, очень многие сейчас занимались тем же самым.
— Ну ёлки-моталки, кто ж так портянки носит… — вздохнул я. — Прокалывать не вздумай. Смотри, вот так ногу ставишь, этот край сюда… Чтоб ни единой складки, понял? А то ещё больше натрёшь. Давай, сам.
Артемий перематывал, стиснув зубы. Со второго раза получилось даже неплохо, остальные новенькие тоже перематывали, косясь на меня. Пошла наука.
— Ишь ты, дядька выискался, — крякнул Иваныч, проходя мимо. — Сам-то ещё годок, сам недавно портянки жевал.
— Вот не надо, Тимофей Иваныч, портянки я сразу умел мотать, — возразил я.
— Это ж где барчуков портянки мотать учат… — усмехнулся капрал и пошёл дальше, привычно оглядывая своё хозяйство.
Шли быстро, ходко, по двадцать пять вёрст в день, а то и больше. Полк растянулся по пыльной дороге длинной змеёй, авангард с разведчиками, батальоны, обоз, в конце — увязавшаяся за полком шушера из проституток и маркитанток, что в принципе одно и то же. Я снова шёл в колонне, глотая пыль, поднятую первой и второй ротами, только пыль теперь была совсем другая, майская, пахнущая разнотравьем и берёзовой пыльцой. По вечерам, как обычно, разводили костры, варили кашу, а Сенька без умолку травил байки про то, какие в Пруссии девки и какое там пиво, хотя сам ни того, ни другого сроду не видел. Косой изредка напевал песни, Никодим читал вслух Псалтырь, тихо, для себя, но вокруг него неизменно собиралась небольшая компания, просто послушать. Я тоже слушал, под его размеренный говорок хорошо думалось.
Куда отправился полк — уже не спорили, было и так понятно, в Пруссию. К морю, к границе. Бывалые солдаты по вечерам делились боевым опытом у костров, рассказывали про то, каков пруссак в бою, пересказывали слухи и истории. Про то, как Фридрих наподдал австриякам при Лобозице осенью, про то, как Фридрих побил цесарцев под Прагой и обложил город, про его прошлые победы над саксонцами и поляками, и так далее. Прусский король считался непобедимым, чуть ли не новым Македонским, и разговоры эти изрядно подкашивали боевой дух.
— Ну, братцы, рано вы горюете, — весело подначивал я. — Как прадеды наши немцев били, так и нам пора пришла, а что мы, пруссаку не наподдаём, что ли?
— Эх, нет, Вася, у них наука военная, — мрачно отвечал Андрейка Косой. — Передовая наука-то.
— Нешто мы головой под лавку родились? На каждую хитрую задницу найдётся хрен с винтом… — скалился я, пытаясь хоть как-то взбодрить людей.
Вроде помогало. Но я знал, что лучшим лекарством от этой робости и неуверенности будет только победа, чтобы все увидели, что пруссаки — это не чудо-богатыри, а такие же люди из плоти и крови, только говорящие по-немецки. И дерутся они ничуть не лучше других.
Собственно, Фридрих против настоящего противника-то и не воевал. Австрийцы — вояки никудышные, саксонцы и прочие цесарские княжества тоже. Прусский король выбрал себе один излюбленный тактический приём, и этого пока хватало, чтобы побеждать, а приём этот назывался — косая атака. Упорно бить во вражеский фланг. А если человек использует только один приём для драки, нет никаких проблем подобрать к нему ключик и свести преимущество в ноль.
Через три дня марша мы вышли к границе империи.
Ничего особенного, мелкая речушка в ольховых кустах, бревенчатый мостик, пограничная застава перед мостом. Караульная изба, эрзац-шлагбаум из верёвки, да полосатый столб с потемневшим от времени двуглавым медным орлом. Дорога за мостом продолжалась точно такая же, и всё-таки — другая. Чужая.
Колонна подтянулась, сжалась, и начала пересекать границу, рота за ротой, обязательно шагая вразнобой. Пограничники — инвалиды, отставники, стояли навытяжку, провожая нас не то завистливыми, не то жалостливыми взглядами.