Первая же прусская деревня встретила нас звенящей тишиной и распахнутыми везде дверями.
Дома тут стояли добротные, каменные, с черепичными крышами, ровными заборами и ухоженными садами, после курляндской нищеты контраст разительный. И никого в домах. Скрипели колодезные журавли на ветру, ставни, через улицу прошмыгнула брошенная хозяевами кошка, но людей не было. Ушли всем селом, и, пожалуй, недавно, заслышав о наших казачьих разъездах.
А ещё кто-то успел тут похозяйничать до нас. По улице летел пух из распотрошённых перин и подушек, словно тополиный, сундуки выворочены и распахнуты, у корчмы лежит разбитая бочка. Кто прошёлся — казаки, дезертиры или местные разбойники, хрен его разберёт. Война ещё толком не началась, а грабёж уже тут как тут.
Дальше деревни пошли уже более населённые и обжитые, не все смогли или захотели убежать. У дверей собственного дома стоял старик со шляпой в руках и кланялся проходящим мимо офицерам, мелко и ненатурально, из-за прикрытых ставень виднелись перепуганные лица, бабьи, детские. К дверям кирхи был прибит печатный лист, написанный на русском и на немецком — жителям обещали безопасность, только ведите себя смирно, но верили этому не шибко.
Как выяснилось через пару дней, опасались не зря. На большом привале мимо нашего костра профос с конвоем провёл двух солдат Вятского пехотного полка, взятых с поличным. У одного сыскались золотые бабьи серьги, у другого — серебряные ложки, и наутро их обоих прогнали через строй. Безразличное вжиканье шпицрутенов и сдавленные стоны возвращали меня к неприятным воспоминаниям, и я не смотрел на экзекуцию, хотя приказано было смотреть. Но внушение было понятное, приказ насчёт грабежа оказался не пустым звуком.
Внушение, похоже, дошло только до меня.
На следующей днёвке полк встал на окраине большой полупустой деревни, и я, по своему обыкновению, пошёл смотреть колодцы. Пригодна ли местная вода для питья и не накидали ли в колодец местные жители какой-нибудь гадости. Возле крайнего двора меня окликнули.
— Вася! Вась! Погоди! — зашипел знакомый голос, и я обернулся, глядя, как из-под плетня вылезает Никифор с мешком в руках.
Мешок шевелился. И тихонько гоготал.
— Ты где это взял? — тихо спросил я, заранее зная, каким будет ответ.
— Купил! — сказал Никифор с самой честной из своих улыбок.
Договорить он не успел. Из-за угла, как чёрт из табакерки, вылетел прапорщик Жохов с двумя усталыми патрульными за спиной. Молодой Яков Андреич за время похода полюбил охоту за нарушителями, и, кажется, такую возможность упустить попросту не мог. С патрульными мы обменялись едва заметными кивками, перед прапорщиком вытянулись смирно.
— А ну, стоять! Это у вас что? — Жохов ткнул пальцем в мешок.
Пернатая сволочь возмущённо загоготала, и Никифор неловко попытался завести мешок за спину.
Никифор побледнел и открыл рот, набрал воздуха, чтобы наплести какой-нибудь ерунды с три короба и загреметь под раздачу. Я незаметно, но ощутимо ударил его локтем в ребро.
— Гусь, вашбродь! — гаркнул я Жохову в лицо. — Куплен за две копейки у местной жительницы! Дозвольте доложить, хозяйка гуся продала, а сама ушла, к родне, надо полагать!
— Такточн, ваше благородие, за две копейки! Больно гусь хорош! — подключился Никифор.
Жохов прищурился, поглядел на меня, на Никифора. Не верил ни на грош, но и предъявить нам нечего. Хозяев нет, потерпевший сидит в мешке и гогочет. На лице юного прапорщика ясно было написано желание гуся конфисковать, а нас — наказать, но честно купленное не конфискуешь, да и наказывать нас, по существу, не за что.
— Смотрите у меня тут… — фыркнул Жохов. — Поймаю на грабеже — три шкуры спущу. Шагом марш в роту!
И ушёл дальше выискивать правонарушения, злой, как доберман.
— Две копейки, значит, — хмыкнул я, когда прапорщик и его сопровождающие скрылись за поворотом. — Веди, показывай, где брал.
— Да ты чего, Вась! Вот те крест, двор пустой был! — заёрзал Никифор. — Всё одно гуся или казаки бы спёрли, или ещё кто!
— Веди, говорю, — упрямо сказал я.
Двор и правда на первый взгляд показался брошенным. Двери распахнуты, во дворе беспорядок, словно хозяева уходили в спешке, хватая только самое необходимое. Вот только на печке обнаружилась глухонемая старуха в белом чепце, злобно буравящая нас маленькими глазками. Я попытался заговорить на русском, на немецком, но ничего не вышло, и в итоге я просто положил на стол две копейки, которые выгреб из кармана. Взгляд старухи немного потеплел, и я счёл нашу сделку удавшейся.