— И то верно… — сказал он. — Ну, как готов будешь, дай знать.
Я кивнул. Карьера писаря, тем более, ротного писаря, меня ничуть не прельщала. Это только на первый взгляд кажется отличной возможностью ничего не делать. Сидеть в тёплом кабинете, пока все остальные чеканят шаг на плацу или воюют с одуванчиками с помощью штыковой лопаты. Есть и обратная сторона медали. Нашего писаря в роте звали Енотом. Исключительно потому, что под глазами у него от жесточайшего недосыпа постоянно красовались синяки.
Так что грамотность свою можно использовать только для временного и нерегулярного заработка. Жалование у солдата мизерное, и без дополнительных источников дохода тут не протянуть. А если учесть, что из солдатского жалования ещё и вычитается стоимость амуниции и мундира, то протянуть на него можно только ноги.
— Ты, кстати, играешь? — спросил вдруг меня Никифор, ловким движением извлекая откуда-то игральные кости. — Видел я, как ты на меня вечерами смотрел. Ждал всё, подойдёшь или нет.
Я поморщился и сглотнул, в горле тотчас же пересохло. Соблазн… Большой соблазн, которому не хотелось поддаваться, но который казался таким незначительным и пустяковым.
— Ты не тушуйся, знаю я, что ты гол, как сокол, — добавил Никифор. — На интерес сыграли бы, а?
— Н-нет, откажусь, пожалуй, — выдавил я.
Знал бы он, сколько я в своё время спустил на ставки… Бывали и крупные выигрыши, и страшные проигрыши, но в конце концов я дал слово, что больше к азартным играм не притронусь, и пока слово удавалось держать. Вышел в ноль, Господь уберёг, но нервов мне это стоило целую кучу.
— Ну и зря, — подкидывая кости в руке, сказал Никифор. — Хочешь в полку вес иметь — надо в кости, значит-с, ловко играть.
— Это точно, — сказал Сенька. — А средь офицеров больше карты в ходу. Вот было дело, поручик Ефимов наш, сел с гвардейцами в карты играть. Когда полковую казну вёз.
Артель расхохоталась, представляя, что сталось с полковой казной.
— А если кто не игрок? — осторожно спросил я.
— Тогда какой с него прок? — усмехнулся Никифор, и все снова рассмеялись.
— Таким с продвижением сложнее, — пояснил Кирилл. — Оно ведь как сказывают… Одна игра с полковником может больше дать, чем год безупречной службы.
— Да, да, точно, — закивали все.
Немного посидели, вспоминая истории про игру, и мне тоже нашлось бы, что рассказать, но я держал язык за зубами. Вряд ли они бы поняли мой рассказ про винстрик в тринадцать сыгравших ставок.
— Егорка! Ты, может, сыграть желаешь? — осклабился Никифор.
— Ему папенька не велел, — ухмыльнулся Сенька.
— Не буду. Отец не велел, — насупился Егорка.
— Так тебе теперь Иваныч вместо отца родного! — воскликнул Никифор. — А он сам… Тот ещё жук, я тебе скажу!
— А ну-ка, скажи, — послышался из темноты голос Иваныча. — Да погромчей, туговат я на ухо стал.
Никифор едва заметным движением убрал кости в карман.
— Я говорю, Тимофей Иваныч нам всем заместо отца родного, — паскудно улыбнулся Никифор.
— Ну-ну… — хмыкнул капрал, усаживаясь к костру.
Пришлось ещё немного подвинуться, и в этот раз потеснились все, а не только Кирилл. Капрала артель уважала, это было заметно. Кто-то даже побаивался, и это тоже было видно.
— Ну, какие новости, Иваныч? — спросил Григорий.
— Да какие новости, по-старому всё, — отмахнулся Иваныч, извлекая из-за голенища деревянную ложку. — Ждём, когда полкан вернётся. Там видно будет. Авось и обойдётся в этом году.
— Что обойдётся? — не утерпел я.
Иваныч скользнул по мне цепким взглядом, едва заметно кивнул собственным мыслям, словно одобряя моё появление у костра, вернулся к котелку с кашей, игнорируя вопрос.
— Знамо что, война, конечно! — вместо него ответил Сенька.
— Не обойдётся, — мрачно заметил Григорий. — Мне одна баба сказала…
— Больше баб слушай… — насмешливо фыркнул Сенька.
Иваныч резко стукнул балагура ложкой по лбу, да так, что тот ойкнул и схватился за голову.
— Ты говори, Гриша, говори, — сказал капрал.
Григорий кинул на того благодарный взгляд и продолжил.
— Маркитантка… Настасья которая, — сказал он.
— Стерва, — буркнул Косой.
— Она, дескать, у купцов слыхала, что пруссаки к войне готовятся, — невозмутимо продолжил Григорий. — Скупают, мол, и порох, и дёготь, и сукно на мундиры, и всё подряд, да так, будто в последний раз.
— Зато мы, млять, без порток сидим, — вдруг пробасил Трифон. — Ни зелья порохового, ни башмаков добрых.