Утром по параллели к нам заявился инженерный поручик, серый от усталости, в грязной епанче, с грифельной доской под мышкой. У нашего колена он остановился, долго и задумчиво разглядывая получившийся траверс.
— Кто велел насыпать? Я не приказывал, — нахмурился он.
Солдаты начали переглядываться, не желая выдавать меня офицеру, но я сам сделал шаг вперёд. Чай, не за разбойное нападение ищут, за работу, а сработали мы хорошо, по вобановой науке. Комар носа не подточит.
— Виноват, ваше благородие! После вчерашнего решил траверсом прикрыть, потому что траншея повдоль простреливалась! — вытянувшись смирно, отчеканил я.
Поручик повернулся ко мне, сдвинул брови, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Я уже приготовился получать за проявленную инициативу, инициативных в армии не любят, это я ещё на срочной отлично уяснил.
— Откуда знаешь про траверс? — спросил поручик.
— Слыхал, ваше благородие! От господ инженеров! — с придурковатым видом выпалил я.
— Ладно… Толково сделано, ничего не скажешь… — устало вздохнул он. — Как звать?
— Василием! Василий Гусев, рядовой Троицкого пехотного полка, третья рота! — отчеканил я.
Инженер взглянул на меня ещё раз, словно запоминая, чиркнул что-то на своей грифельной доске и отправился дальше. Мы постояли немного, провожая его взглядами.
— Ну вот, заметили тебя, Василий, — проворчал Иваныч. — А к добру или к худу, поглядим ишшо…
К добру или нет, но траверсы с этого дня начали сыпать на всех длинных коленах, подобных этому. Для кого-то, может, лишняя работа, а для кого-то, может, спасение.
Я, между тем, спасал жизни ещё и тем, что упрямо взывал к соблюдению гигиены. Надоел уже сам себе, талдычил, как дятел, одно и то же, но жизнь в осадном лагере, тесном, скученном, грязном и потном, заставляла талдычить. Воду — только кипячёную, никаких тебе «хлебнуть из Данге холодненькой», руки после земляных работ и отхожих мест — мыть, желательно, с мылом, отхожие места — ниже по течению, подальше от жилья. В других полках уже снова начинались болезни, лазареты полнились, пусть даже Карл Францевич активно делился с другими полковыми докторами рецептом своего целебного эликсира. Сам по себе этот эликсир, без соблюдения гигиены, всего лишь солёная водичка.
Наша рота, к счастью, держалась.
Не знаю, сколько дней прошло, все они слились у меня в один долгий день с лопатой в руках, абсолютно ничем не различаясь. Апроши тонкими змейками добрались почти до самого гласиса, и работать приходилось уже под ружейным огнём со стен, защитники палили наугад, на звук, и пули только взрывали земляные фонтанчики, и к этому тоже быстро привыкли, хоть и старались не высовываться лишний раз. Бережёного Бог бережёт.
Копали там всё больше ночами, на коленях, передавая землю в мешках назад, стараясь не звякнуть лопатой об камень. Каждый чувствовал — развязка близко. Батареи и флот палили по городу нещадно, не жалея ни бомб, ни горожан, и Мемель горел. Местные тушили пожары, а после бомбардировок город горел снова.
Вскоре выпала наша очередь идти ночью на головную сапу. Ночь выдалась туманная и тёмная, и крепость молчала, даже не пытаясь огрызаться из мушкетов, молчала впервые за долгое время. Копали тихо, вслушиваясь в каждый звук, и эта тишина действовала на нервы сильнее любой канонады. Неправильная была это тишина, нехорошая.
— Эх, скорей бы уж… — вздохнул Никифор, но договорить не успел.
Где-то впереди, в темноте, раздался короткий вскрик, тут же грянул выстрел, ружейный, вспышка пронзила белесый туман и пропала, завоняло порохом, и на бруствер головной сапы обрушились тёмные тени, молча, без единого крика, как и положено тем, кто идёт в ночную вылазку за стены.
— Немцы! Вылазка! — истошно завопил кто-то из наших, и позади, в параллели, начали поднимать тревогу.
А я замер с лопатой в руках, понимая, что наши фузеи стоят в козлах в двадцати шагах отсюда.
Глава 19
Тени накинулись всем скопом, внезапно, и в ночной суматохе их казалось гораздо больше, чем было в действительности. Но отступать нам некуда по этим тесным траншеям, и мы вынуждены были принять бой, пока из параллели по тревоге поднималось подкрепление.
Я коротко, без замаха, ткнул выскочившего из-за бруствера немца штыком лопаты в лицо. Остро отточенный штык вонзился в перекошенную усатую рожу, недаром я каждый вечер правил его бруском. Быстро нанёс ещё два удара, в горло и грудь, отпихивая вопящего немца назад, на бруствер. Надо же, восемнадцатый век, а в окопах дерёмся точно так же, как деды в Первую мировую и Великую Отечественную, чем придётся.