Я сидел на корточках, привалившись к стенке траншеи, смотрел на свои руки, огрубевшие до состояния старой подошвы, перемазанные в чужой крови, и ждал, пока накатит, как накатило тогда, на марше, когда я застрелил того разбойника. Не накатывало. Колотило, потряхивало от адреналина, всё ещё плещущегося в крови в огромных количествах, сердце бешено стучало, гудела голова, но тошноты не было. И угрызений совести не было, и это пугало меня сильнее, чем что-либо.
В тот раз были тати, случайные, в этот раз против нас выскочили солдаты, молча, по команде, и ушли по команде, забрав своих раненых. Механизм, прусская военная машина. Первый настоящий враг на этой войне, и оказался он таким же как и мы, солдатом. Ландмилицией, ополчением, которое послали в заведомо безнадёжную вылазку, чтобы выиграть немного времени. Они не теряли надежды защитить свои дома и семьи, и потому дрались отчаянно, но мы всё равно оказались сильнее.
— Живой, Вася? Сам как, цел? — рядом со мной присел Григорий, вытирая нож о полу кафтана и убирая его куда-то за штиблет.
— Живой, — отозвался я.
Григорий посмотрел на меня, на окровавленный тесак в моей руке, кивнул каким-то своим мыслям.
— Значит, хорошо выучился, — осклабился он. — Климову магарыч поставь. Да и мне можешь.
— Сочтёмся, — хмыкнул я.
Поставил бы и без напоминаний. За науку.
— Это ж надо, лопатами повоевали, ети его мать! — возбуждённо приплясывая, воскликнул Сенька, но шутку никто не поддержал.
До рассвета мы приводили сапу в порядок, устраняя последствия ночного боя. Ставили туры на место, подбирали инструмент, ровняли бруствер, отчёрпывали воду пополам с кровью. Хоть война, хоть потоп, а норму свою сделать обязан, и мы делали, работая зло и молча. К рассвету сапа выглядела так, будто ничего и не было, остались только бурые пятна крови на фашинах.
А с рассветом крепость замолчала.
Наши артиллеристы дали несколько залпов, с моря гулко ухнуло пару раз, и всё стихло, будто по щучьему велению. Мы сидели в траншеях, непонимающе вертели головами, выглядывали осторожно, пытаясь понять, что случилось. И вскоре по параллели волной покатилось одно-единственное слово:
— Сдаются! Сдаются!
Мы не верили своим ушам. На ближнем бастионе застучал барабан, как-то по особенному, такого я ни разу не слышал. Рядом с барабанщиком на длинном шесте полоскала на ветру белая простыня.
По нашим траншеям вскоре провели прусского офицера, парламентёра, с небольшой свитой, и вся параллель, позабыв про устав, пялились на них во все глаза. Офицер шёл с прямой спиной, угрюмый донельзя, в закопчённом и грязном мундире. Несладко им там, видать, пришлось, под бомбами-то.
Переговоры шли почти до полудня, и новости по траншеям разносил, само собой, Никифор, неведомым образом узнававший всё даже раньше ротного писаря. Дескать, комендант ещё вчера просился послать курьера к своему фельдмаршалу, спросить дозволения на сдачу крепости, но Фермор в такой милости защитникам отказал, мол, знаем такие хитрости, только время тянуть. А ночью, выходит, они и сходили к нам в гости, чтобы просто так не сдаваться. Ещё Никифор божился, что в крепости не осталось ни одного колодца, ни лазарета, одни только подвалы, и ландмилиция не знает, что делать. Обычно я в Никифоровы побасенки не верил, но тут верилось. Теперь же комендант просил выпустить гарнизон с воинскими почестями, при оружии, пушках и с городской казной.
— Может, им ключи от Петербурга ещё с собой выдать? — фыркнул Сенька.
Виллим Виллимович такие условия не принял, дал гарнизону выйти с оружием, тихо, без всяких почестей, а вот казна, орудия и магазины останутся победителям. На том и порешили.
— Зря он их с ружьями-то отпустил, — ворчал Иваныч, глядя вслед уходящим пруссакам. — Свидимся мы с ними ишшо, помяните моё слово, свидимся…
Уходил гарнизон следующим утром. Мы стояли вдоль дороги, не строем, но и не галдящей толпой, и смотрели, как мимо шагает колонна прусской ландмилиции. Старики, мальчишки, в пёстрых, латаных мундирах, шатающиеся и закопчённые, с ружьями на плечах. Знамя несли зачехлённым, барабаны молчали, топот сотен башмаков гремел вместо барабана. Орали чайки над заливом, скорбно и жалобно. Впереди колонны верхом ехал комендант крепости, подполковник Руммель, прямой, как швабра, старый, и смотрел он куда-то далеко вперёд, поверх наших голов, чтобы ни с кем не столкнуться взглядом.
Сотен шесть, может быть, семь. Против целого осадного корпуса при поддержке флота, и они высидели под обстрелом столько времени. Глумиться над ними ни у кого даже и мысли не возникало.
Двадцать пятого июня Троицкий пехотный полк вошёл в Мемель.