Мы, в свою очередь, шли, как положено, с развёрнутыми знамёнами и под барабанный бой. Вычищенные, надраенные, насколько это возможно после ковыряния в местной глине. Барабанщики старательно выводили дробь, и эта дробь отражалась от каменных стен гулким эхом.
Город, по сути, перестал существовать, вместо города остались обгорелые остовы, торчащие стропила, воронки от бомб, груды битого кирпича и черепицы, стеклянное крошево, хрустящее под ногами. Воняло гарью, мокрым пепелищем, а из-под завалов то и дело пованивало сладковатым запахом разложения.
Уцелевшие жители настороженно поглядывали на нас, стояли редкими кучками, семьи, соседи. Женщины, старики, пастор в чёрном у обгорелой кирхи. Чумазая девочка прижимала к себе ободранную серую кошку и смотрела на наши знамёна немигающим взглядом. Флот наш красовался на рейде, над цитаделью реял гордый русский флаг, и это была первая виктория в этой войне, полная и безоговорочная.
Малой кровью, как сказал кто-то из штабных. Смотря с какой стороны посмотреть. Корпус потерял убитыми и ранеными двадцать пять человек, а вот горожане… Трудно сказать.
Первые сутки в городе оказались совершенно сумасшедшими, голова шла кругом. Полки размещались, толкались, делили улицы и колодцы, обозы перегородили всё, что можно, и в этой неразберихе брошенные дома и лавки манили некоторых солдат, как магнит. Кто-то из Суздальского полка дорвался до уцелевшего винного погреба, и к вечеру патрули вытаскивали оттуда бесчувственные тела. Живых, конечно. Остальные им если и завидовали, то совсем немного, за грабёж и насилие в отношении мирных жителей предписывалась смертная казнь, приказ нам зачитал аудитор прямо на городской площади, где уже сколачивали виселицу.
Местные пугались, но им виселица не грозила. Виселицу сколотили для нас.
Профосы пачками таскали пойманных на горячем солдат, а наш прапорщик Жохов развернулся во всю ширь со своими поисками нарушителей. Нюх на нарушения у него и впрямь оказался отменный.
Кое-кто из нашей артели тоже не удержался от соблазна. Никифор на разборе завалов нашёл серебряную ложку и уже примерился сунуть её за пазуху, вот только не заметил, что Иваныч тоже всё видел. Капрал тихонько подошёл сзади и схватил его за ухо, точно нашкодившего пятиклассника.
— Да бесхозная же! — взвыл Никифор.
— Не бесхозная, а казённая, — строго сказал командир, и Никифор тут же сник.
Нашей роте досталась работа не самая приятная, разбирать завалы, тушить то, что ещё тлело под завалами и убирать трупы. Ей Богу, лучше бы стоять в карауле, грозно зыркая на местных. Работа тяжёлая, поганая, растаскивать обгорелые брёвна, таскать воду от колодцев, заливать шипящие головни. То и дело попадались хозяева домов, не успевшие укрыться в погребе, этих уносили к кирхе, где пастор без устали отпевал своих соседей.
Нашу роту разместили на квартиры в гарнизонную казарму у цитадели, длинное здание из красного кирпича, чудом уцелевшее при обстреле, хотя целью оно было самой что ни на есть законной, военной. Внутри — ничего особенного, нары в два яруса, сундуки вдоль стен. Ополченцы уходили в спешке, побросав всё ненужное, в сундуках остались чулки и курительные трубки, и выбрасывать это оказалось почему-то очень неловко.
Порядок в казарме был прусский, образцовый, но я всё равно затеял большую приборку, парко-хозяйственный день, разве что без строганого мыла в вёдрах и пены по пояс. Полы выскоблили, всё отмыли, одежду простирали и прожарили. Артель возмущалась, но делала. Затем всем капральством пошли в гарнизонную мыльню, самую настоящую, с котлом и лавками, и мы долго отскребали от себя глину и пороховую гарь. Самое настоящее блаженство.
Вечерами писал письма, работы привалило столько, что не продохнуть, и я раз за разом выводил, в сущности, одни и те же слова. Мы в Пруссии, взяли Мемель, жив-здоров, всем низкий поклон, и так далее.
Одно письмо далось мне тяжелее прочих, про Артемия. Родных у него не было, ни отца, ни матери, а сестру выдали замуж, так что писать пришлось на приход, в котором его крестили. Бумаги в полку скажут только, что рядовой такой-то убит, и всё, и на том дело закроют. Так что я сел и написал, что жил Артемий честно, служил справно, погиб геройски, от неприятельского огня при взятии Мемеля, и просил за него молиться.
Спать под крышей после стольких дней марша и осады оказалось даже чуточку непривычно.
К исходу третьего дня город потихоньку начал оживать. Из лесов и ухоронок возвращались жители, скрипели телеги на улицах, кое-где уже стучали топоры и молотки.