Смотреть на несущуюся на тебя конницу оказалось поистине жутко, земля дрожала под копытами, в животе застыл ледяной булыжник, а в коленках поселилась позорная слабость. Но линия, две шеренги, ощетинившиеся фузеями, великое дело, рядом с товарищами уже не так страшно. Слева от меня шумно сопел Трифон, справа морщился и скалился Сенька, и плечом к плечу с братьями по оружию всё казалось нипочём.
— Плутонгами! — зычно крикнул Далевский. — Товьсь… Пали!
Ударило слитно, белый пороховой дым встал перед нами стеной, тут же разлетаясь клочьями на ветру. В ушах зазвенело, плечо немного ныло после отдачи, но мы продолжали стрелять по команде ротного. Ещё один залп, за ним ещё. Скусить, засыпать, закрыть, забить. Руки делали всё сами.
Не у всех получалось так же ловко. Я заметил, как после очередного залпа в сторону гусар летит чей-то шомпол, да и по мере приближения гусар залпы становились всё более нестройными, нервными.
Но прогнать чёрных, словно грачи, гусар всё-таки удалось, на наши шеренги они не полезли, отвернули. Закружили чуть поодаль, поогрызались из пистолетов и карабинов, зарубили одного из фуражиров, не успевшего укрыться за нашим строем, и убрались прочь так же быстро, как и появились. На поле остались лежать двое в чёрных мундирах, да билась на траве раненая лошадь. Один из упавших не шевелился, другой начал отползать, волоча раненую ногу, и добивать его не стали. Капитан приказал стоять, и никто не смел нарушить строй без приказа.
Через пару минут, когда стало ясно, что пруссаки уже не вернутся, Далевский скомандовал разойтись, и перепуганные фуражиры тоже начали возвращаться к работе. Мы тоже вернулись к скучному наблюдению, и теперь никто не зевал, после короткой стычки все были бдительны, как пенсионерки на лавочке.
Вся стычка заняла, по моим ощущениям, пару минут, не больше, сущая мелочь для многотысячной армии, но для нас это был первый бой в линии, по науке, которую нам вколачивали унтерскими тростями на плацу в псковских лесах. Каждый потом ещё долго ходил гоголем, кроме Егорки. Егорка потерял улетевший шомпол в траве и получил от Иваныча заслуженный подзатыльник.
Вечером того же дня Далевский вызвал меня к себе.
Я шёл вслед за его денщиком, Архипом, и гадал, что я такого успел натворить. В палатке ротный был не один, с обоими субалтернами, Ефимовым и Клеркером. Ефимов выглядел неважно, смотрел на меня исподлобья налитыми кровью глазами, Клеркер едва заметно улыбнулся.
— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я.
— Прибыл, прибыл… — пробормотал капитан. — По птицам, значит-с, определил приближение неприятеля?
— Так точно… — удивился я.
Иваныч рассказал, не иначе.
— А если бы померещилось тебе? — глухо проворчал Ефимов.
— Виноват, господин поручик, — я на автомате включил дурака.
— Да нет, Гусев, кабы не птицы твои, посекли бы нас, как те колосья… — мрачно сказал Далевский. — Глазастый ты, выходит. Лесными промыслами занимался?
— Ну так, немного… — ответил я.
— Ладно, неважно сие. Понадобятся охотники — пойдёшь в охотники, понял? — сказал Далевский.
— Так точно, ваше благородие! — отчеканил я.
Охотниками тут звали не только тех, кто бил зверя в лесу, но и тех, кто сам вызывался на опасные задания, вроде разведки или диверсии. Дело почётное, но рискованное.
Клеркер улыбнулся ещё шире, тепло, по-отечески, словно это он меня научил читать лес, и я приметил для себя, что меня снова заметили и в роте у меня теперь есть покровитель среди офицеров. Пусть всего лишь подпоручик, но и они, бывает, дослуживаются до генеральских эполет.
Через день случилась ещё одна встреча. Мы стояли на днёвке на берегу мутного ручья, когда вдоль колонны прошёл казачий разъезд, донские казаки на мелких лохматых лошадях. Один из казаков вдруг осадил коня, свесился с седла, вгляделся в наши лица.
— Пехота! И вы тут! — воскликнул он, и я его узнал, это был Сидор Перфильев, казак, с которым мы когда-то дуванили дуван.
— А чего нам будет-то, — осклабился я, поднимаясь к нему навстречу. — А вы как, казаки? Опять ищете, с кого сливки снять? Пожалуйте к костру, угостим, чем Бог послал.
Перфильев махнул своим, чтобы ехали дальше, а сам спрыгнул с коня и крепко пожал мою руку.
— Такая уж наша казачья доля, — ухмыльнулся он. — Только тут и снимать-то не с кого. Пруссак нынче скользкий пошёл, не хочет никак добром делиться.
Присели поболтать ненадолго, в дороге особо не поболтаешь. Рассказали ему про Мемель, про стычку с гусарами и про украденного гуся, он нам про свои казачьи дела. Новости у него имелись, но невесёлые. Пруссак, дескать, стоит у Велау, прикрывая дорогу на Кенигсберг и уходить никак не хочет, разъезды у него злые, огрызаются изо всех сил, особенно те, что с белыми черепами на шапках. А за реку пока не пускают ни донцов, ни калмыков, велено держаться при армии, и оттого казаки маялись бездельем.