— Некому писать, — сказал он.
Я понимал его, как никто другой. У меня тоже, кроме артели и ещё нескольких приятелей-однополчан, никого не было.
— А тебе, Тимофей Иваныч? — спросил я.
— А что мне? — удивился капрал. — Мне, Вася, уж двадцать лет как всё расписано, что, кому, как и зачем. И всё, слава Богу, без надобности.
Себе я тоже не написал ни строчки, не видел смысла. Бумаги вышло всего полстранички на всю артель, и я сложил записку вчетверо и убрал за пазуху, к ладанке.
После ужина читали Псалтырь. Вернее, Никодим читал, по слогам, а мы половиной капральства сидели рядом и слушали, думая каждый о своём. Монотонный и размеренный голос Никодима как-то сам собой успокаивал и придавал уверенности. Даже из других капральств подходили послушать, да и у других костров люди сидели, напевая песни вполголоса, читая молитвы или просто молча глядя в огонь. Морально готовились к тому, что будет завтра.
Когда настала пора расходиться, Никодим подошёл ко мне. Помялся немного, помолчал, а затем вытащил из-за пазухи сложенный листок бумаги.
— Вот… Я это… Тебе списал, — смущаясь, как барышня, сказал он. — Девяностый псалом, «Живый в помощи…». Ты не гляди, что коряво написано, я по-печатному старался, как в книге, три вечера писал…
Буквы плясали по бумаге, точно пьяные, но каждая была выведена с таким тщанием, что у меня перехватило в горле. Парень, читающий по слогам, три вечера переписывал для меня молитву. Оберег.
— Я знаю, ты не шибко верующий, но это… Просто… Мне спокойнее будет, — неловко улыбнулся он. — Носи.
— Спасибо, брат, — улыбнулся я в ответ.
Листок я тут же, при нём, убрал в ладанку, им же подаренную, ко всему остальному, что там прятал.
— Помнишь, о чём просил тебя? — спросил он.
— Помню, — сказал я. — Не понадобится.
— Хорошо, что помнишь, — сказал он.
И улыбнулся, светло и спокойно. Никакого страха в нём не было, пожалуй, у единственного в роте, или даже в полку. Блаженный, что с него взять, но от этого тихого спокойствия становилось не по себе.
А уже в полной темноте прискакал вестовой, и всех ротных потребовали к полковнику.
Капитан Далевский вернулся через час, и новость пробежала по роте быстрее любых вестовых. Утром, ещё до рассвета, выступление. Снимаемся и топаем дальше, на Алленбург, походными колоннами, через лес. Обозы в середину, полкам по своим дорогам, резерв, то есть, мы, своим чередом. Патроны велено раздать по полному комплекту, кремни осмотреть, и знающие люди сказали, что баталии, видно, не будет, но командование на всякий случай страхуется.
Весь лагерь тотчас же загудел, как улей, несмотря на позднее время и уже сыгранный отбой. Одни радовались, что баталии не будет, что немец струхнул, отошёл, другие плевались, мол, столько шагали, голодали, страдали, и в итоге маршировать снова, искать пруссака в поле. Общий консенсус гласил — Левальд струсил и отошёл к Кёнигсбергу.
А вот меня словно ведром холодной воды окатило.
Вот оно. Пасьянс сошёлся, всё как по учебнику. Армия, снявшаяся с лагеря, обозы, заходящие в лес, внезапное для обеих армий столкновение. Сразу стало легче, это значило, что история пока никуда не свернула с проторенной колеи и нас ждёт виктория. И в то же время, меня скрутила тошнота, потому что я знал, какую цену заплатит дивизия Лопухина, которая первой встретится с пруссаками. Дивизия, которая пойдёт через лес южнее.
Спать я не мог, сон попросту не шёл. Лежал без сна, глядя на густую россыпь звёзд и пролетающие августовские метеоры, слушал, как лагерь обустраивается на ночь. Кто-то уже храпел во всю ивановскую, перекликались часовые, всхрапывали кони, оглушительно трещали кузнечики.
Не утерпел, поднялся. Нужно было пройтись, выпустить пар. Ноги сами понесли меня к опушке леса. Где-то там, за ним, уже пришли в движение пруссаки, Левальд выводил армию на исходные позиции. Ночью, чтобы атаковать на рассвете.
У линии постов меня окликнул часовой, я назвался, остановился у рогаток, глядя на тёмную громаду леса. За моей спиной горели сотни костров, впереди была только темнота.
— Тихо там всё, — зевая, произнёс часовой. — Дрыхнут, сволочи.
Не дрыхнет. Это наши дрыхнут, а эти — топают к лесу. Хотят атаковать лагерь, на рассвете, пока мы дезорганизованы и разобщены, Левальд хотел использовать единственный шанс, при котором он мог победить нашу армию, превосходящую его числом.