Вскоре из леса вышел первый человек.
Без шляпы, без ружья, в порванном камзоле, лицо в копоти, он шёл, пошатываясь, как пьяный, глядя перед собой и не разбирая дороги. Его перехватило прикрытие, отвели к обозу, но на расспросы он не отвечал, только смотрел сквозь расспрашивающих куда-то в поле, и его сдали на руки полковому доктору. Контуженный.
За ним через пару минут выбрались ещё двое, седой солдат вёл под руки молодого, у которого всё лицо было в пороховой гари, а глаза были замотаны какими-то тряпками.
— Дядька, я сам дойду, ты чего, дядька, сейчас, отойдут глаза-то и дойду… — бормотал молодой.
Старый не отвечал.
Потом выбежал барабанщик, молодой, лет пятнадцати от силы, без барабана, с оторванным напрочь рукавом. Вроде бы целый, но он бежал и рыдал в голос, никого не стесняясь, размазывая копоть и слёзы по лицу, ещё не утратившему детскую пухлость. От этого детского плача продирало даже сильнее, чем от стонов раненых. Его увели к обозу, дали напиться воды, и он притих, глотая слёзы.
А потом пошли остальные.
По одному, по двое, мелкими группами. Целые, раненые, ковыляющие с фузеями вместо костылей в руках, перевязанные наспех обрывками рубах и ремнями, с бурыми пятнами на камзолах и рубахах. Унтеры встречали их у опушки и перенаправляли в тыл, за обоз, где уже развернулся со своим хозяйством Карл Францевич. Фельдшеры резали рукава и штанины, немец пилил и зашивал, работал молча и быстро, и вскоре руки у него стали одного цвета с нашими камзолами.
Раненые рассказывали рвано, сбивчиво, но картина из этих обрывков всё равно складывалась, и не самая приятная.
— Нарвские мы… — хрипел солдат с замотанной шеей. — Отвоевались, нету, кажись, больше полка…
— Из лесу вдарили, в упор… — тяжело дыша, говорил гренадёр в высокой шапке. — По колоннам походным, по обозам… Ни развернуться, ни вздохнуть, мы уж по своим павшим строились…
— Его превосходительство генерала Лопухина… В живот, двумя пулями… — шамкал разбитыми губами драгун. — В штыковую отбивали, еле как вынесли…
— Живой? — ахнули все.
— Какое там, не жилец, — отвечал драгун.
— Конница ихняя правый фланг обходит! — вопил на бегу солдат.
Правый, значит, ближний к нам. Если его сомнут, то из леса пойдут уже не раненые и деморализованные солдаты, а пруссаки.
Слухи ползли вдоль строя, самые разные, противоречащие друг другу. Лопухин убит, нет, ранен, нет, взят в плен. Фланг смяли, нет, держится, дивизия вся полегла, нет, сражается. Мы не знали, что и думать, и уж тем более, что делать, приказа для резервных полков так и не поступило.
Ещё и мимо нашего строя провезли раненого офицера, который хрипел, вырывался и орал:
— Резерв! Где резерв⁈ Что ж вы стоите, мать вашу⁈ Почему резерв стоит?
Офицера увезли к доктору, а мы остались стоять дальше, как оплёванные.
В строю разговаривали вполголоса, нарушая устав, но унтеры никого не одёргивали, они сами были растеряны и напряжены.
— А мы-то чего стоим, в самом деле? — спросил Сенька.
— Приказа нет, вот и стоим, — проворчал Григорий. — Жди. Как совсем туго станет — резервы пошлют, нас, то есть.
Приказа не было.
Кирилл был бледнее упыря, Егорку мутило, и он сглатывал набегающую слюну, шумно втягивая воздух носом. Никодим, как обычно, шептал молитвы, Косой молча переминался с ноги на ногу. Все нервничали, даже самые крепкие.
А потом из кустов вылетел простоволосый и безоружный солдат. На нём не было ни царапины, но вид у него был перепуганный.
— Пропало всё, братцы! — завопил он на бегу. — Побили армию, спасайся, кто мо…
Климов перехватил его в два шага, с размаха двинул в зубы, опрокидывая в чистый нокдаун. Бегущий упал на задницу, не зная, кого бояться больше, пруссаков или нашего старика-фельдфебеля.
— Молчать, — процедил Климов. — Армию побили, а ты целёхонек? Ну-ка, к профосу его.
Двое наших парней покинули строй и потащили паникёра к представителю закона. Тот даже не вырывался и не сопротивлялся, только всхлипывал.
По строю пробежал возмущённый шёпот. Далевский тронул поводья и проехал вдоль строя.
— Слухам не верить, — сказал он. — Стоим, ребята, ждём. Не забудут же про нас, а коли резерв не ввели, не так всё плохо. Ждём.
Я, глядя на капитана, подумал, что капитан у нас, в сущности, неплохой. Именно такого человека хочется видеть во главе роты, когда сражение близко. Этот не посылает в бой, этот ведёт за собой.