— Господин фельдфебель, дозвольте к раненым, — сказал Никодим. — Хоть чем-то помочь…
— Стой себе, в строю твоё место, — проворчал Климов. — Ты мне в драке нужен, а там своих фершалов хватает.
Никодим вздохнул и остался, и я понял, что ему это ожидание даётся тяжелее всех. Он снова начал молиться шёпотом, и мне очень хотелось, чтобы эта молитва подействовала.
Как раз в это время вдоль колонны пошёл полковой священник.
В подоткнутой рясе, с медным крестом в руке, он шёл вдоль наших рядов, благословляя и напутствуя, а перед ним катились отрывистые команды унтеров — шапки долой, и мы снимали опостылевшие на жаре шляпы. Батюшка крестил широко, торопливо, что-то говорил то одному, то другому солдату, но из-за канонады ничего не было слышно, а потом он и говорить перестал, только осенял крестом.
Возле меня он задержался, буквально на миг, заглянул в глаза. Узнал, как не узнать.
— Достойно свою ношу неси, солдат, — тихо сказал он.
И пошёл дальше, поднимая крест над следующим взводом. Никодима он даже коснулся крестом, и тот просиял, точно получил клюкву на шашку и все прочие награды разом. Батюшка не успел обойти и половины полка, как с опушки выскочил всадник на взмыленной лошади.
Это был молодой офицер, и мы разом подобрались, приняв его за фельдмаршальского адъютанта. Его рука висела на перевязи, шляпу он где-то потерял, а в седле держался на чистом упрямстве.
— Где генерал? — срывающимся голосом спросил он. — Румянцев где?
Генерал-майор был тут, неподалёку, на пригорке у опушки, и он с самого утра не сходил с седла, напряжённо вглядываясь в лесную преграду. Вестового направили к нему, и ветер доносил до нас обрывки фраз, от которых внутри всё переворачивалось.
— … вторая дивизия… нечем… его превосходительство Лопухин, смертельно… хоть чем-нибудь…
Румянцев окинул свою бригаду задумчивым взглядом.
— От фельдмаршала приказ есть? — громовым голосом спросил он.
— Не могу знать, ваше превосходительство… У него…
— Давно сражаетесь?
— Второй час, ваше превосходительство, патроны уже… Штыками…
От фельдмаршала Апраксина приказа не было. Не удивлюсь, если фельдмаршал уже на полпути к Петербургу, спешит доложить о том, как его побили подлые пруссаки и фельдмаршал Левальд.
Адъютантов своих генерал-майор Румянцев отправил в штаб армии ещё с утра, как только прозвучали первые залпы. Вернулся пока только один, и ответ, который он привёз, передавали по рядам сквозь зубы. Его превосходительство фельдмаршал Апраксин изволит выяснять обстановку. Ожидайте.
Второй адъютант вернулся позже, с пустыми руками, его к фельдмаршалу вообще не пустили. Что творилось там, в штабе армии, он так и не сказал, просто махнул рукой, и по этому взмаху всё стало понятно без слов.
Так что обстановку мы узнавали от тех, кто выходил из леса, побитый и раненый.
Генерал-майор кружил по опушке верхом, точно лев в клетке, смотрел на лес, на вестового с перебитой рукой, на раненых и контуженных, снова на лес. Даже отсюда, из строя, было видно, как он нервничает. Потом он остановил коня, снял шляпу и вытер вспотевший лоб рукавом мундира, совсем не аристократически, по-мужицки. Посидел так немного, взмахнул шляпой и надел её обратно.
И, наконец, решился.
Он вскинул руку, подзывая к себе полковых командиров, Бессонова и ещё троих других, наших соседей. Все четверо подъехали на рысях, торопливо, и генерал-майор принялся раздавать указания, резко взмахивая рукой. Ткнул в сторону леса, в сторону полков, сказал что-то ещё, и все четверо без лишних козыряний умчались к своим подразделениям.
До моего слуха долетело только чьё-то опасение, что их отдадут под суд, но генерал возражения не принял, сказал, что всю ответственность возьмёт на себя.
А потом генерал-майор Пётр Александрович Румянцев подъехал к нам.
Осадил коня, привстал на стременах, окинул нас орлиным взглядом, таким, что над полком сразу же повисла тишина. Весь полк затаил дыхание.
— Братцы! — громовым голосом произнёс он, так, что даже соседние полки могли слышать. — Слышите, что там за лесом? Наших бьют! От командования приказу нет, но и ждать его боле невмочно, скоро дивизия ляжет вся! Беру грех на себя! Пушки и ранцы оставить здесь, в лесу с пушками не пройти, с собой только фузеи да тесаки! Не оставим своих в беде, братцы! За мной!
И полк ответил, грянул такое «ура», что я чуть сам не оглох, хотя орал изо всех сил вместе с остальными. Так, что даже волосы зашевелились под шляпой, а по спине и рукам пробежала целая дивизия мурашек. Все кричали, рядом со мной Сенька кричал, зажмурив глаза, а по щекам у него текли слёзы, которых он даже не замечал. Нас наконец-то спустили с цепи.