Я же шагал, думал о егерях и их полном отсутствии в нашей армии. Вот тут бы егеря как раз пригодились, со своими штуцерами и опытом действий в рассыпном строю.
По звуку ориентироваться было нельзя, так что я стал ориентироваться по всему остальному. Солнце светило слева и спереди, изредка проникая лучами сквозь густые кроны, и я держался по нему, как по маяку, дым тянуло к нам навстречу, всё гуще и гуще, и дым тоже был компасом. Впрочем, вернее всего указывали дорогу раненые, которые текли нам навстречу редким потоком, и нам приходилось идти против течения, туда, где их всех и ранило. Мох на деревьях, муравейники и прочие байки из пионерских книжек не стоили ничего.
— За мной держитесь, ребятушки, Кирила, не отставай! — говорил я вполголоса, то и дело оборачиваясь назад. — Дым, вон, в лицо, значит, верно идём!
Как-то само собой получилось, что я шёл первым, а за мной топали уже человек пятнадцать, половина нашего капральства и пара приблудных из соседних взводов. Я шёл уверенно, люди это видели и исподволь тянулись ко мне, точно гуси за вожаком.
Шли просто цепочкой, каждый в шаге друг от друга, я первым, Иваныч замыкающим. Каждые полсотни шагов я оглядывался и осматривал, все ли на месте, и если кого-то не хватало, я окликал голосом. Отзывались сразу же, и это было нашим способом держать строй там, где никакого строя и быть не может. Пару раз мы теряли направление, заходя в бурелом, где не видно ни солнца, ни дыма, но стоило остановиться и помолчать немного, как становился слышен грохот, и мы шли на грохот.
В небольшом овражке, заросшем папоротником по пояс, мы чуть не постреляли своих. Зашли, и из зарослей на шум тут же вскинулись стволы, я успел увидеть только мелькнувшие красные мундиры за листвой.
— Не стрелять! — рявкнул я. — Свои! Троицкого полку!
Стволы опустились, и из густых кустов вышли восемь солдат, закопчённых до черноты, с ошалелыми глазами. Двое были ранены, один — унтер с перебитой ногой, примотанной к ножнам тесака вместо лубка, другой — совсем мальчишка с лицом, залитым кровью. Сидели, судя по всему, давно, как зайцы под кустом.
— Чьих будете? — спросил я.
— Нарвского полку… — хрипло ответил старший, пожилой ефрейтор, оглядывая нас, чистых и свежих. — Где полк, не ведаем, потерялись мы… А вы-то кто будете? Откуда такие?
— Резерв мы, генерала Румянцева четыре полка, к вам на выручку, — ответил я, замечая, как меняются взгляды нарвских.
Ещё секунду назад они сидели с потухшими взглядами, растерянные и беспомощные, а теперь на их лицах мелькали слабые улыбки. К ним вернулась надежда. В самый тёмный час, когда они уже готовились помирать.
— Ходячие все за мной, — распорядился я сразу же, не дожидаясь, пока они опомнятся. — Господин сержант раненый тут останется, парнишка тоже, наши нестроевые следом идут, подберут. А вы хоть к своим выйдете вместе с нами, ясно вам?
Ефрейтор глянул на меня, обычного рядового, раскомандовавшегося, как полковник, но спорить не решился, хотя я видел, что перспектива идти обратно в бой нарвских нисколько не воодушевляет. У одного из них так тряслись руки, что он никак не мог попасть шомполом в ствол, чтобы забить пулю. Пришлось отобрать у него фузею и сделать всё самому, а потом он последовал за мной, как собачка на привязи. Страх бывает заразен, это я точно знаю, а вот про то, что уверенность тоже бывает заразной, даже и не подозревал до этого дня.
А затем начали попадаться следы.
Брошенные ранцы, потерянные шляпы, скатки, чей-то пробитый барабан, повисший на кустах камзол, одинокий штиблет на тропинке, погнутый тесак. Потом — перевёрнутая набок патронная фура, застрявшая между двух деревьев, с рассыпанными вокруг пачками.
— Набираем по полной суме, живо, — приказал я, и мы облепили фуру, как голодные мухи.
Лядунки набивали до краёв, до упора, молча, торопливо, понимая, что стрелять сегодня придётся много, куда больше обычного.
Потом начала встречаться кровь, то тут, то там, на листьях застывшими каплями, на траве, бурыми пятнами на земле, полосами там, где волокли тела. Потом пошли убитые, сперва наши, потом вперемешку с пруссаками, и первые синие мундиры заставили моё воинство злобно выдохнуть. Кроме как цветом мундира, пруссаки от наших ничем больше не отличались, но после всего увиденного и пережитого внутри у каждого кипела жгучая ненависть.
Попадалось и такое, отчего ненависть закипала ещё сильнее, вскрытый офицерский сундучок с вываленными на мох письмами, кто-то успел пошарить внутри в суматохе сражения, гренадёрская шапка, аккуратно надетая на сучок, будто хозяин её ищет и сейчас вернётся, мёртвый мальчишка-барабанщик, погодок того плаксы, в обнимку со своим барабаном. Я запретил себе разглядывать. Пока не время.