Дым уже стоял между стволами деревьев, точно утренний туман. Грохот становился всё ближе, порой долетали крики на русском и на немецком, отрывистые команды и болезненные стоны. Справа, где дралась вторая дивизия, залпы стали реже, но полностью не исчезли, значит, держатся. Из последних сил, но держатся, и каждый их залп подгонял нас не хуже полкового барабана. Иваныч, приотставший на очередном буреломе, махал нам сзади, идите, мол, не ждите старика, и мы немного ускорили шаг.
Вскоре повстречался первый живой пруссак. Он выскочил из-за поваленной ели, бледный как смерть, без шляпы, расхристанный, но с ружьём, которое он тут же вскинул и пальнул в нашу сторону. Пуля ушла куда-то наверх, прошивая листву, а в следующий же миг Трифон подскочил к нему и с размаха ударил прикладом. Обычно после такого удара никто не вставал, но этот оказался покрепче других и попытался отползти, так что Трифон добавил ещё. Пруссака обыскали, отняли тесак и ружьё, связали его же ремнём и оставили, бесчувственного, под деревом. Нестроевые подберут.
Григорий такой гуманности не понимал и тихо возмущался, мол, надо было штыком, чтобы меньше мороки, но что сделано, то сделано, а убивать безоружного я запретил.
Вторая встреча вышла серьёзнее, напоролись уже не на потерянного одиночку, а на нескольких солдат. Из дыма впереди по нам дали нестройный залп, пять или шесть выстрелов, шагов с сорока, и одна из пуль вжикнула рядом с моей головой, обдав жаром. Сзади кто-то охнул, а я рухнул на колено раньше, чем об этом подумал.
— С колена! По вспышкам, пали! — заорал я, хотя командовать мне было не по чину.
Ударили вразнобой, но все до единого, из кустов ответили одиночным выстрелом, и всё стихло. Когда дым немного рассеялся, стало видно, что двумя прусскими трупами на поляне стало больше, одного ранило в грудь, а остальные решили бежать отсюда, напролом через кусты.
— Все целы? — обернулся я.
Одного из нарвских чиркнуло по плечу, и он зажимал длинную ссадину ладонью, да Сеньке пулей сбило шляпу, и он долго крутил её в руках, просовывая палец в новое отверстие.
— Вершком бы выше, и всё, отвоевался бы Сенька, — ошарашенно пробормотал он.
— Ниже, — поправил его Григорий. — Вершком ниже, в лоб.
Раненый пруссак оказался вовсе не пруссаком, а поляком, он бормотал что-то и зажимал рану в груди.
— О, курва, боли як… Умерам… Матка Боска, помож ми… — говорил он, и на губах у него выступала кровавая пена. — Пане, поможце, дайче воде… На мивощь Хрыстуса!
Наша колонна обтекала его с двух сторон, как вода обтекает камень. Мы спешили, опушка была уже близко, а за опушкой погибали наши воины, и помощь в первую очередь требовалась им, а не этому поляку, сражающемуся в чужой армии из-под палки. Я прошёл мимо, как и все остальные, но через пару десятков шагов обернулся, услышав, что раненый затих.
Никодим стоял на коленях возле раненого и поил его водой из своей фляги, пока все шли дальше.
— Брось его! Догоняй! — рявкнул я.
Он поднял на меня спокойный светлый взгляд и виновато улыбнулся, сейчас, мол, догоню.
Выстрел хлопнул из кустов совсем рядом, шагов с десяти, короткий, одиночный, видать, один из сбежавших решил вернуться и отомстить.
Никодим охнул и осел набок, всё ещё с флягой в руке, и вода полилась раненому поляку на лицо и грудь.
Дальше всё прошло стремительно, как в ускоренной перемотке, Григорий бросился в те кусты с тесаком в руке, и оттуда раздался короткий, страшный вскрик, Трифон и Кирилл подхватили Никодима, оттащили за ель, я упал рядом с ним на колени, уже понимая, что рана смертельная, с такими здесь не живут. Понимал, но всё равно делал всё возможное, разрезал рубаху, зажал рану тряпицей.
— Держись, брат, держись, сейчас перевяжем тебя, Францевич заштопает, держись только… — бормотал я сквозь зубы, а Никодим смотрел на меня, тихонько улыбаясь.
— Помнишь? — тихо спросил он.
— Помню, брат, помню, молчи, дыши, силы не трать… — торопливо говорил я.
Он коснулся моей руки и покачал головой, не занимайся, мол, ерундой.
— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему… — по памяти сказал он строку из псалма.
Улыбнулся ещё раз, кротко и безмятежно, посмотрел куда-то мне за плечо, и глаза его остекленели.