И всё. Даже до баталии не добрались. Вот так, в прогалине с папоротником, раз — и нет человека. Самого светлого из всех, кого я встречал здесь. Да и в той жизни тоже.
Подошёл Иваныч, догнал всё-таки, глянул и молча снял шляпу. За ним стянули шляпы и все остальные. На долгое прощание времени не было, но никто не смел произнести это вслух, так что пришлось говорить мне.
— Несём к приметному месту. Вон, сосна тройная, потом вернёмся, заберём. Похороним по-человечески, — распорядился я.
Отнесли, положили поудобнее, будто ему всё ещё было дело до удобств. Накрыли лицо шляпой, постояли немного гурьбой, молча. Иваныч перекрестился размашисто, наклонился и вытащил у него из-за пазухи зачитанный до дыр Псалтырь.
— Возьми, Вася, — сказал он глухо. — Ты грамотный.
Псалтырь лёг мне за пазуху, рядом с ладанкой. Андрейка Косой вогнал ничейный тесак в ствол сосны, как метку. Поляк в кустах всё просил воды Христа ради, и Егорка, проходя мимо, вылил ему остатки из Никодимовой фляжки. Не ради поляка, а ради Никодима. Довершил начатое.
— Пошли, робятки, спешить надобно, — сказал Иваныч. — Остальное потом всё…
Перед тем как пойти дальше, я оглянулся и посмотрел на эту сосну. Запомнил во всех подробностях. Нашёл бы хоть с закрытыми глазами. В груди тлела неясная обида вперемешку со злостью, на пруссаков, на Никодима, на себя самого, что не уберёг. Злость, которая вела нас через лес, теперь стала другой. Личной.
Егорка шёл и беззвучно плакал, сам того не замечая, Трифон нёс фузею в руках, словно готовился прямо отсюда идти в штыковую. Даже Сенька подавленно молчал.
У опушки нас собрал капитан Далевский.
Он появился из дыма, словно из ниоткуда, пеший, со шпагой в руке, закопчённый, как трубочист, и замахал рукой, собирая роту вокруг себя. Вдоль всей кромки леса строились наши, роты стягивались из чащи ручейками, унтеры мельтешили вдоль строя, ровняя ряды. Справа и слева от нас происходило то же самое, четыре полка резерва собирались заново, как разлитая ртуть. Сколько нас вышло — я не знал, но люди выходили, и продолжали идти, вливаясь в шеренги.
— Заряжай, кто пуст! — прокатилось по рядам. — Не высовываться, ждём!
Я зарядил фузею, встал в первую шеренгу, между Трифоном и Григорием, влился на своё законное место.
В трёхстах шагах от нас стояла прусская пехота. Синие мундиры, белые перевязи. Длинная синяя линия стояла вполоборота к нам, увлечённо стреляя куда-то в дым, мерно и слаженно, как на учениях. Туда, где ещё огрызались остатки второй дивизии. Офицеры верхом маячили за шеренгами, всё поле тонуло в дыму, а на самом краю поля, у горизонта, горела какая-то деревушка, и пламя плясало на соломенных крышах.
Они нас не видели. Они стояли к лесу флангом и тылом, считая лес своим же прикрытием. В какой-то мере так оно и было, лес не давал нашей коннице обойти их с фланга. А они не ожидали, что через эту чащобу пройдёт хоть кто-нибудь.
По нашей шеренге, да и по всем вообще шеренгам ощущалось предвкушение бойни. Вот они. Ждут. Спиной к нам. Они это заслужили.
Из леса, правее нас, продрался верхом генерал-майор Румянцев, без шляпы, ободранный ветками. Бока его жеребца были исполосованы до крови, в гриве застрял репей. Генерал привстал на стременах, оглядел свою бригаду. Все ждали только одного.
— Полки! Товсь! — прогремел над опушкой зычный генеральский голос.
Тысячи курков щёлкнули вразнобой.
— По перевязям бей… Ниже целься… — шелестели по строю советы бывалых.
— Пали!!!
Вся опушка взорвалась огнём, почти в упор, во фланг, в спины, и синяя линия вздрогнула, начала оборачиваться, ломая строй. Было видно, как засуетились чужие офицеры, как задние шеренги бегут, чтобы перестроиться, но не успевают.
— В штыки! Ур-ра!!!
И мы выскочили из леса, все четыре полка, резерв, прибережённый козырь.
Стрела, летящая во дни, нашла свою цель. И этой стрелой были мы.
Глава 24
Бом. Бом. Бом-бом-бом.
Снова бил барабан, мы шагали ровной линией, точно на параде, со штыками наперевес, держа строй. Четыре полка ударили в штыки, аккурат после слитного залпа. Нет необходимости бежать из-за дымовой завесы как попало, это не драка район на район, это сражение двух армий, и здесь решает выучка и стойкость. Поэтому мы шагали под барабан, чтобы ускориться только в самый последний момент.
Пруссаки перед нами суматошно перестраивались в какое-то подобие строя, кто-то, наплевав на всё, стрелял по нашим шеренгам, стоя вне колонны, кто-то даже бросился наутёк, понимая, что ловить тут нечего. Мы подошли как раз вовремя, когда вторая дивизия уже почти дрогнула, генерал-майор Румянцев бросил в бой свежие силы, тогда как пруссаки бились здесь уже часов пять, не меньше.