— Молодцом! — проорал Климов, размахивая алебардой. — Так и стойте!
И мы стояли.
Пруссаки накатывали и откатывались обратно, точно морской прибой. Мы кололи из-за плеч друг друга, второй ряд из-за первого, наискосок, чтобы враг не успел заметить и среагировать. Я орал приказы, не переставая, не потому, что вдруг почувствовал власть, а потому что единственный сохранял хладнокровие в горячке боя. Орал каждому персонально, по имени, потому что имена работали лучше команд.
А потом сквозь общий шум прорезался новый звук, знакомый звук, от которого у меня волосы встали дыбом — дробный топот сотен копыт.
— Конница! — крикнул я раньше, чем первые всадники показались из дыма. — Стоим, держим строй! Штыки веером, стоим!
Из белой завесы вылетели прусские драгуны, с занесёнными для удара палашами, в синих мундирах. Они шли россыпью, как и все на этом поле, но пехотинцу-одиночке хватит и одного всадника, против конницы может держаться только плотный строй. Кто-то из соседнего взвода не выдержал, побежал, и таких рубили на бегу, а мы стояли плотной кучей и всадники огибали нас по широкой дуге.
— Товьсь! По коням, пали! — проорал я.
Ударили вразнобой, почти в упор. Передний конь взвился на дыбы, сбрасывая седока, другой кувырнулся через голову, остальные ринулись в стороны, понимая, что здесь им ловить нечего. Егорка сунулся было добить вылетевшего из седла кавалериста, но Трифон сгрёб его за шиворот могучей лапищей и поставил обратно в строй.
— Стоять велено, — рыкнул он.
— Заряжай! Кто пуст, заряжай скорей, они вернутся! — хрипел я.
Жутко хотелось пить, дым сушил и драл горло, во рту открылся филиал пустыни Гоби. Два глотка воды в моей фляжке давно уже выпиты, она болтается пустая.
Драгуны не вернулись. Отлетели в дым, потеряв нескольких человек, и больше конница вблизи не показывалась. Раненый конь бился рядом, страшно, жалобно крича, и Григорий, на миг покинув строй, прикончил его ножом. Единственный акт милосердия, который я от него увидел за всё время, и тот достался коню.
Дым разлетелся рваными клочьями, и я увидел, как у ротного знамени оседает на землю капитан Далевский.
Он не падал, он цеплялся за древко, за знаменосца, медленно опускаясь всё ниже и ниже вместе со знаменем, по белому чулку от бедра вниз расползалась тёмная кровь. Знаменосец пытался его удержать, и его, и знамя, но вокруг кипело сражение, и это давалось ему непросто. Поручика Ефимова нигде не было видно ещё с самого леса, из офицеров при роте остался только Клеркер, он дрался у знамени, не слишком умело тыкая в неприятеля шпагой.
— Трифон, за мной! — рыкнул я.
До знамени добрались за считанные мгновения. Далевский был в сознании, белый как полотно, и при моём виде его брови сурово сдвинулись.
— Строй! Строй держите, канальи! — гневно прорычал он.
— Держим, вашбродь… Трифон, взяли!
Трифон взял капитана под мышки, я подхватил за ноги, и мы вдвоём оттащили его за нашу кучу, за спины. Рана на вид была плохая, но только на вид, пуля прошила мякоть бедра, кость не задета, я понял это по тому, как капитан опирался на раненую ногу, пока мы его тащили.
Выше бедра я затянул жгут из капитанского же ремня, закрутил обломком шомпола, туго, но не слишком. Руки мои, хоть и были по локоть в крови, не тряслись нисколько, хоть часы разбирай.
— Жить будете, вашбродь, через мясо прошла… — сказал я. — Кость цела, кровь остановим… Через полчаса жгут ослабить, ясно? Полчаса!
Далевский хмуро смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде перемешивались благодарность, удивление и неверие.
— Гусев, ты откуда это всё…
— Потом, вашбродь! — перебил я старшего по званию.
Капитан попытался встать, и я, нарушая всякую субординацию, надавил ему на плечо, укладывая обратно на землю.
— Лежать, ваше благородие, не вставать, если не хотите, чтобы дохтур вам ногу по самую задницу отпилил, — строго сказал я. — Клеркер у знамени, Климов роту держит, а вам лежать надо.
— По самую задницу, значит… — сквозь зубы процедил ротный, а потом приподнялся на локте из последних сил. — Климов! Гаврила! Принимай роту! Гусев, живо к нему. Строй держите, сукины дети!
И мы держали. Я орал за двоих, вместе с фельдфебелем, сколачивая из разрозненных бойцов единое подразделение, равнение по знамени, в одну линию становись. Сержант Белов подгонял нерасторопных солдат тяжёлой рукой, двое нестроевых уволокли Далевского к опушке леса, и капитан долго ещё вытягивал шею, разглядывая свою роту в дыму сражения.