Старик пожал плечами, мол, что поделать.
— А ты молодцом, Вася, что строй собрал, — похвалил он. — Голос, что труба иерихонская… Кабы не строй, неизвестно даже, как бы всё обернулось…
Я рухнул на траву рядом с ним, прикрыл глаза. По всему телу разливалась усталость, переходящая в апатию. Ещё сильнее эта апатия становилась от того, что я знал, чем кончится эта кампания. Ничем. Преследования не будет, Апраксин повернёт армию назад.
— Добить пруссака бы надо, пока драпает, — вздохнул я.
— Надо, да только не нашего это ума дело, Вася, — сказал капрал. — Казаки с калмыками пусть догоняют, а у нас тут ещё работы полно.
Работы и в самом деле хватало. Собрать трофеи, найти отставших и потерявшихся, выкопать могилы, организовать содержание и охрану пленных, обед сварить, в конце концов. У многих, конечно, после битвы аппетит отсутствовал напрочь, а я ощущал, как липнут к спине пустые кишки.
До самого вечера поле битвы напоминало разворошенный муравейник.
Трофейные команды без устали стаскивали прусские ружья в огромные кучи, тащили к обозу зарядные ящики, катили захваченные пушки, считали, записывали, грузили. Война войной, а казне прибыток.
Пленных сгоняли в колонны и уводили в тыл подальше под присмотром казаков, и вчерашние непобедимые пруссаки на поверку оказались усталыми мужиками и тощими парнями, точно такими же, как мы. На лицах у многих даже было написано облегчение, всё, мол, отвоевался.
А похоронные команды копали без устали, точно собирались подвести сапу к лесной опушке. Длинные рвы росли с обеих сторон, наших отдельно, пруссаков отдельно, и полковые священники целым отрядом ходили вдоль рвов, отпевая покойников на разные голоса.
Раненых пруссаков подбирали тоже, во вторую очередь после наших, но подбирали и уносили к лазарету, где их перевязывали фельдшеры, и без того заваленные работой. А по полю уже ходили профосы с командами, объявляя порядок сбора трофеев и тут же за ним приглядывая. С наших павших всё в их роты, под запись, письма и деньги писарям, для отправки родным. Снятое с неприятеля — в казну.
У ганнибаловой батареи, где я искал Иваныча, теперь на длинные стволы гаубиц одевали кожаные чехлы и уводили артиллерию в тыл, блюли секретность, и часовой даже шуганул одного из нестроевых, решившего срезать путь через их позицию.
Когда солнце покатилось к закату, мы всей артелью отпросились у Климова.
— Разрешите, господин фельдфебель, своего из лесу забрать. По-людски похоронить обещались, — сказал я.
Климов поглядел на нас, на всех разом, и кивнул.
— Идите. Чтоб дотемна вернулись, — сказал он.
В лесу уже снова щебетали птицы и стрекотали кузнечики, после утреннего грохота всё возвращалось в норму. Шли по своим же следам, мимо знакомого овражка, через поляну с папоротником. Даже не плутали, нужное место я нашёл сразу же, приметная сосна виднелась издалека, да и тесак всё ещё торчал из ствола, как вешка.
Никодим лежал со шляпой на лице, точно как мы его оставили, и на мгновение могло показаться, что он просто спит. На лес понемногу опускались сумерки, всё было тихо и мирно, только дятел усердно колотил по стволу где-то ближе к верхушкам.
Унесли Никодима на плаще, вчетвером, молча. Похоронить решили не в общем рву, а рядом, в отдельной могилке, и Климов, узнав об этом, только кивнул, мол, заслуженно. Копали сами, посменно, быстро, и вскоре на опушке леса появилась ещё одна яма, ровная и аккуратная. Полковой батюшка пришёл сам, увидел, что мы копаем отдельно, и пришёл. Взглянул на лицо покойника, вздохнул и прикрыл глаза.
— Царствие небесное, — перекрестился он. — Отпою.
И отпел, не скороговоркой, как отпевал весь день до этого у братской могилы, а чин по чину, как в церкви в воскресный день. Закончил, постоял немного с нами, и пошёл, не говоря больше ни слова.
— Вась… Почитай тоже… Из книжки его… — вдруг сипло произнёс Сенька.
Все вдруг посмотрели на меня, и я медленно достал из-за пазухи зачитанный псалтырь. Он открылся сам, на девяностом псалме, закладкой служила сухая травинка, сорванная ещё где-нибудь под Псковом. Я начал читать, медленно и размеренно, как читал раньше сам Никодим.
— Живый в помощи вышняго… Во крове Бога небесного водворится… — читал я, не видя строчек перед собой.
Артель стояла вокруг ямы, стянув шляпы, и тихонько слушала. На строчке «не приидет к тебе зло» у меня перехватило в горле, и я кое-как дочитал стих в полной тишине.
Опустили, засыпали. Каждый бросил по горсточке, а потом лопатами соорудили аккуратный холмик, напоминающий бруствер. Трифон вытесал из жердей крест, воткнул в землю, на перекладину повесили Никодимову шляпу. Я вырезал ножом на этой перекладине имя «НИКОДИМЪ», и больше ничего. Фамилии его я так и не узнал за всё время, но в артели фамилий почти и не носят, только имена.