Постояли немного в тишине и пошли обратно в роту, уже в сумерках. Я шёл с его псалтырем за пазухой и думал, что обещанное письмо надо написать сегодня же. И написал, чуть позже, у костра, три или четыре раза сминая лист и бросая в огонь, чтобы начать заново. Слова подбирались с большим трудом, но я обещал, дал слово, и держал его, пусть это было тяжелее, чем я думал. Псалтырь решил отослать вместе с письмом, при первой же возможности. А пока полежит у меня, за пазухой.
Уже в темноте к нашим кострам вышел из леса поручик Ефимов.
Живой, целый, при шпаге, в шляпе-треуголке, лишь немного ободранный ветками да раскрасневшийся сильнее обычного. Якобы «отстал в чащобе, заплутал, искал дорогу, вышел к обозам Сибирского полка, там и состоял до конца дела». Рассказывал он это, глядя куда-то поверх голов, явно заученным текстом, чуть заплетающимся языком. Сапоги у него даже не запылились, в то время как мы все, от командира роты и до последнего нестроевого, были в крови, копоти и грязи с ног до головы.
— Рады видеть вас в добром здравии, ваше благородие, — ровным тоном произнёс фельдфебель Климов.
И всё. На поручика никто даже не смотрел, смотрели куда угодно, в землю, в пламя костра, в сторону леса. Избегали, как прокажённого. Он пошёл к капитанской палатке доложиться, и оттуда было слышно сначала негромкое бормотание Ефимова, потом долгую паузу.
— Ступайте, поручик, — сказал ему Далевский ледяным тоном.
А когда Ефимов вышел, мимо капитанской палатки как раз проезжал премьер-майор Рамзай, почти целый день не вылезавший из седла. Поравнялся с Ефимовым, оглядел его с головы до ног долгим внимательным взглядом, и усмехнулся в ответ на воинское приветствие поручика. Молча. Ефимов поменялся в лице так, словно его облили помоями, а Рамзай поехал дальше. За моей спиной кто-то выдохнул шёпотом: «обозник, с-сука…», и Климов, не оборачиваясь, негромко цыкнул.
Следующим же утром поручик сказался нездоровым и убыл в лазарет, и его исчезновения никто не заметил.
Ужинали трофейным, прусскими белыми сухарями и пшённой кашей, устроили настоящий пир после полуголодного существования на марше. Даже червей из сухаря не нужно было выколачивать. Первый раз за целый месяц мы наелись досыта, и это показывало, что мы действительно одержали победу гораздо чётче, чем любые салюты и парады.
А потом я лежал, глядя в ночное августовское небо, по которому чиркали падающие звёзды, и слушал, как в темноте стонут раненые и скрипят колёса телег, на которых их свозят в лазарет. Болтали, что убитых в армии полторы тысячи, больше целого полка, если свести воедино, а раненых четыре тысячи, четыре полка. Пруссаков не считали, но и их явно было не меньше.
И всё это пойдёт псу под хвост из-за дворцовых интриг в Петербурге. Кто-то там шаркнет ножкой по паркету, распушит хвост, и Апраксин отдаст приказ отступать обратно в Курляндию. И всё будет зря. Победившая армия, поджав хвост, повернётся к врагу спиной и начнёт отход, унося с собой вместо трофеев только обозы с ранеными и эпидемию оспы, пока чёрные гусары будут кусать её за пятки. Потому что в столице кому-то так легли карты.
Хотелось встать и завыть, разбить сытую толстую рожу фельдмаршала, орать, хватать за грудки, мол, не сметь отступать, додавите, преследуйте, догоняйте. Но я только лежал и тяжело вздыхал, ворочаясь на жёсткой земле. Знание — сила, конечно. Но в то же время ещё и груз, и этот груз был тяжелее любых оков.
Уснул я только под утро, с трудом, и никакие сны мне не снились, видимо, психика оказалась настолько перегружена, что милосердно решила оставить меня без кошмаров. Пока что, пока всё не уляжется, и мы не вернёмся в пункт постоянной дислокации, где из опасностей нас будет поджидать только унтерская трость.
А утром меня вызвал Далевский.
Прислал денщика, мол, явиться незамедлительно, и я зашёл в капитанскую палатку, лихо и придурковато исполняя воинское приветствие. Владислав Мартынович лежал на охапке соломы, серый, небритый, злой, но живой и в ясном уме. Нога, перевязанная вчера лично Карлом Францевичем, чуть возвышалась на скатанном одеяле.
— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я.
— Брось придуриваться, — проворчал капитан, приподнимаясь на локте. — Глянь-ка, что там с ногой у меня. Фельдшер забегал, да у него таких, как я, ещё целый полк, а ты вроде как лекарское разумеешь.