— Есть, господин капитан, — ровным тоном ответил я.
Как говорится, назвался груздем — полезай в кузовок.
Я аккуратно размотал повязку, отмачивая присохшие края тёплой водой из котелка. Рана была чистая, края ровные, без черноты, без дурного запаха. Немного припухла, но это нормально на второй день.
— Жар есть, ваше благородие? Знобило? Рану дёргало? — начал я сыпать вопросами.
— Нормально всё, — недовольно ответил Далевский и я понял, что ему некомфортно лежать вот так перед своим же солдатом, практически без штанов.
— Ну, раз нормально, значит, недельки через три уже и на балу выплясывать сможете… — сказал я, накладывая свежую корпию и начиная заматывать рану. — Нога при вас останется, мясо зарастёт, барышням, значится, хвастать будете…
Далевский угрюмо сопел, не желая говорить со мной про барышень. Лишь изредка морщился, когда я случайно задевал края раны.
— Вот и всё, господин капитан. Повязку каждый день менять, — распорядился я. — И пусть тот, кто менять будет, перед тем хорошенько руки с мылом моет. Это важнее всего прочего, не дай Бог инфекцию занести.
— Инфекцию… — повторил за мной Далевский. — Скажи-ка мне, Гусев… Кто ж ты всё-таки такой будешь, а?
Я поморгал. Капитан буравил меня тяжёлым взглядом, ожидая ответа.
— Рядовой Троицкого пехотного полка, третьей ро…
— Отставить! — рыкнул он. — Нормально отвечай, не придуривайся. Я, думаешь, слепой?
— Никак нет, ваше благородие, не слепой, — сказал я.
— Вот и отвечай, — упрямо потребовал капитан.
Я помолчал, раздумывая над ответом. Правду сказать нельзя, лгать в глаза командиру — тоже. Да и я капитана зауважал.
— Книжки читал, вашбродь, — честно признался я. — Там и нахватался всякого знания полезного. Дядька мне всякое подсовывал, и по медицине, и по истории, и по механике.
— Ну, допустим… — прищурился он. — Только на вопрос ты не ответил. Не об этом я спрашивал.
— Гусев, Василий Петрович, из города Шадринска… Оренбургской губернии, — сказал я. — Полных лет… Тридцать семь? Роду простого. Более сказать-то и нечего.
Далевский только махнул рукой, признавая бесполезность своего вопроса. Я даже на исповеди-то всей правды не сказал, а тут — тем более не скажу.
— Нечего так нечего, воля твоя. Рапорт по вчерашним событиям я подал, ночью ещё, с оказией, и о тебе там отдельно сказано, — капитан устроился поудобнее на своём ложе и посмотрел уже иначе, по-деловому. — Что строй ты собрал, что драгунов отразил, что меня выручил. Клеркер от себя тоже там приписал чего-то, по-учёному, я половины не понял, но вроде отзывается лестно. А главное — Румянцев. Сам генерал-майор тобой интересовался, через адъютанта, мол, кто это там у троицких такой богатырь. Так что, братец, готовься, интересуются тобой. А в армии это может как добром обернуться, так и худом. За такое дело, по-хорошему, орден полагается, да рядовых орденами не жалуют. Но что в моей власти, то я отписал, а дальше уже пусть решают.
— Понял, ваше благородие, — кивнул я.
— Понял он… — передразнил Далевский и откинулся назад на солому. — А Никодима жаль. Хороший был парень.
— Так точно, ваше благородие, — сказал я.
— Ступай, — сказал он.
У выхода меня перехватил подпоручик Клеркер, сияющий, как медный котелок. Он долго восторгался моей находчивостью и хладнокровием в бою, упоминал македонскую фалангу, поданный командиру батальона рапорт, в котором подробно описал мой подвиг, и вообще растекался мыслью по древу так, что я половину сказанного пропускал мимо ушей. Меня больше заботил котелок с утренней кашей, артель как раз собиралась завтракать, и я рисковал остаться без своей порции, если задержусь ещё хоть немного.
Я кое-как отделался от говорливого подпоручика, клятвенно пообещав зайти к нему как-нибудь в другой раз, и направился к артельному костру, но не успел сделать и двадцати шагов, как передо мной вырос прапорщик из штабных, чистенький и торопливый.
— Ты Гусев? Третьей роты? — спросил он.
— Так точно… — хмыкнул я.
— К его высокоблагородию господину полковнику. Немедля, — не терпящим возражений тоном произнёс прапорщик, по всей видимости, один из адъютантов.
Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, в полной уверенности, что я шагаю следом. Я и шагал. Простых смертных обычно к командиру полка не дёргают, и от костра на меня глазела вся артель. Иваныч тревожно, остальные удивлённо. Сенька замер с ложкой в руке, Трифон растерянно хлопал ресницами, Егорка таращил глаза и шмыгал носом. Ну, тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах, третьего не дано.