— А ну, отставить разговорчики! — рыкнул я своим самым страшным голосом, и Сенька первым заржал во весь голос, а потом и все остальные.
— А мне теперь Прошка двугривенный должен! — заявил Никифор. — Я с ним ещё в Мемеле поспорил, что тебя в чине повысят, а он говорил, что опять выпорют!
Я рассмеялся, но мысленно зарубку себе поставил. Недоброжелателей у меня тоже хватает, и кое-кому столь быстрый взлёт может показаться нечестным. Так что палки в колёса будут совать со всем усердием обиженных и оскорблённых.
Трифон вместо поздравления хлопнул меня по плечу, широко улыбаясь, и мне стоило огромных усилий просто удержать равновесие. Григорий прищурился, улыбнулся и кивнул, мол, не зазнавайся. Кирилл вслух посчитал капральскую прибавку к жалованию, количество новых обязанностей и покачал головой, мол, никакого прибытка, одна морока.
Иваныч подошёл последним. Пригладил усы, пряча в них усмешку.
— Что же вы, господин капрал, галуны-то не пришили себе ещё? Нарушаете форму одежды? — ехидно поинтересовался он.
— Нарушаю, господин капрал, нету галунов, — признался я.
— Ну ничего, купишь, — ухмыльнулся он.
А я уже раскатал губу, что он отдаст мне из своих запасов. Или что его произвели в сержанты и он отдаст мне свои старые, как это практиковалось у нас на срочке, когда тряпочные погоны переходили по наследству от одного к другому.
— Богато живём, два капрала в одной артели, — усаживаясь к костру, произнёс Иваныч. — Ровня, выходит…
— Да какая ровня, Тимофей Иваныч, — честно сказал я. — Ты же капралом был, когда я ещё пелёнки пачкал.
— По чину ровня, а опыт наживёшь, — махнул он рукой. — Галуны с умом носи, с честью. Да смотри нос не задирай, хотя… Ты и сам знаешь, Василий Петрович.
Петрович… Опять это отчество, будь оно неладно. У костров уже опять шептались. Кое-что даже удалось подслушать ненароком, когда я проходил мимо чужого костра ночью.
— … поротый же он! А таких и благодарностью-то обходят, а тут в капралы, р-раз, и на тебе! Неспроста, понял? — жарко шептал чей-то голос в темноте. — Соображать надо. Петрович же он, не Путятич. Про Румянцева, вон, не зря тоже болтают, чьих он кровей, и государыня ему благоволит, а как брату единокровному не благоволить? Порода-то издали видна будет, сразу…
Я прошёл мимо, не сбавляя шага и не поворачивая головы. Слух, притихший было после Мемеля, теперь снова пополз, с новой силой, понятно почему. Новый чин, и даже не ефрейторский, а сразу капральский — это тебе не фунт изюму. Всё сходилось к одному, и стройную теорию, родившуюся из солдатских слухов, не разрушить уже было ничем. Я и не пытался, буду опровергать — будет только хуже. Так что я игнорировал сплетни, не забывая, впрочем, и о том, что Тайная канцелярия тоже может заинтересоваться этим слухом. Всерьёз. И спрашивать там будут на дыбе, и никакие галуны не спасут.
Эту ночь я тоже лежал без сна. Лежал и думал, тиская в кулаке ладанку с запрятанными там бумагами. Девяностый псалом, написанный по слогам, и кое-что гораздо более опасное. Выписки с доказательствами казнокрадства в роте. Пускать эти выписки в ход… Нет, рано, совершенно точно рано, толку не будет. Пусть даже я уже не бесправный рядовой, но недалеко от него ушёл, и моё слово против офицерского ничего не стоит.
Бумага терпит всё, и ждать умеет, значит, и я подожду. Никодим, земля ему пухом, прикрывал меня даже с того света, его ладанка хранила секрет лучше любого тайника. Никому и в голову не придёт залезать в солдатскую ладанку.
Армия же стояла неподалёку от Гросс-Егерсдорфа. День, другой, третий. Хоронили мертвецов, свозили раненых, в лазаретах, сказывали, началась ещё одна эпидемия, на этот раз оспа. А у солдатских костров болтали про Кенигсберг. Дорога на столицу Пруссии открыта, Левальд побит, нужно только поднажать, и вся Восточная Пруссия упадёт нам в руки, точно спелое яблоко, но… Армия стояла.
На шестой день тронулись, вперёд, к Велау, в обход, и все повеселели, наконец-то идём добивать, но Левальд боя не принял, снялся и отошёл, а мы ещё день шли по следу тяжёлой неповоротливой колонной.
А потом пришёл приказ.
Армия поворачивала, обратно за Прегель и дальше к Неману, к магазинам. Слово «отступление» в приказе не звучало, но по сути всё это и было отступлением. Орки не отступают, они атакуют в противоположном направлении.
Роты гудели, как разворошённый улей. Побили, мол, пруссака, а теперь драпаем. Генералы опять лево-право перепутали, и всё в таком духе.
— Разговорчики отставить! — рычал Климов, но было видно, что он и сам растерян.