Пока у меня в ушах еще звучит песня «Би Джиз», а я изо всех сил пытаюсь от нее отделаться, я рассматриваю забор, который обещал Андрьесу починить. Надо постараться сдержать обещание. Он пустил меня сюда пожить бесплатно, потому что очень любит Анну. И знаю, что он сделал это только потому, что она замолвила слово, ведь меня самого он не особо любит.
Затем я вхожу в дом и прочищаю уши, поставив в проигрыватель Скотта Джоплина — «Кленовый лист», и снова и снова включаю одну и ту же мелодию, пока в голове не остается ни следа от тех сиропных голосов. Смотрю на телефон и вижу, что звонила Анна, но сейчас уже далеко за полночь, и она, скорее всего, спит. Мне совсем не хочется ее будить, ведь она устала от работы, так что я не перезваниваю. Мы завтра созвонимся. Перед сном я прочитываю несколько страниц из дневника Прокофьева. Это интересное чтение, которое будит у меня мысли о том, что мне делать дальше. Эти дневниковые записи относятся в основном к «Пете и волку» — в детстве это было мое любимое музыкальное произведение.
Настало время чинить забор. Андрьес вырос в этом поселке, потому он хочет, чтобы у него здесь было прибежище и там все содержалось в порядке, хотя он сам сейчас редко сюда приезжает. Это можно сравнить с тем, как человек, подверженный приступам страха, постоянно носит с собой валиум, даже если почти не прибегает к нему, — но уже одно осознание, что у него в кармане таблетка, более-менее успокаивает его. Подозреваю, что для Андрьеса этот дом — своеобразный ключ к детству, который так или иначе должен быть у всех. Совсем захлопывать дверь в детство нельзя.
Я захожу в строительный магазинчик, расположенный чуть ниже в порту. Очевидно, он самый маленький из строительных магазинов во всей стране. Там работают двое — в голубых халатах, седые, с официальными выражениями лиц, явно старой закалки. Внешность у них примечательная: оба малорослые, вероятно, братья, наверное, даже и близнецы, а может, седина и халаты просто усиливают сходство, а на самом деле оно не столь велико.
Я сообщаю им, что мне нужны доски, гвозди и краска. Материалы из пристройки, которые предлагал мне Андрьес, время не пощадило. Доски подгнили, краска засохла комками, гвозди заржавели. Ведь это все годами хранилось в неотапливаемом помещении. А я куплю все новое, но Андрьесу не скажу. Ведь я ему обязан.
— Ты живешь в доме Дрьеси? — задает мне вопрос один из продавцов, пока второй стоит рядом и слушает.
— Да, — отвечаю я.
— Мы с ним вместе играли, когда были маленькими, — говорит он.
«Да вы и сейчас маленькие», — чуть не вырвалось у меня, но мне удалось задушить эту фразу в зародыше.
— Вы братья? — спрашиваю я, попеременно переводя взгляд на каждого из них.
Один начинает смеяться, другой даже не улыбается.
— Нет, мы даже и не родня, насколько мне известно. Всего лишь товарищи по играм. Неместные нас постоянно об этом спрашивают.
Он проводит меня в заднюю, складскую, часть помещения, второй следует за нами в сумрак. Судя по всему, ему просто больше нечего делать, ведь других покупателей в магазине нет.
На складе лежат штабеля досок, тротуарной плитки и всяких других предметов, до самого потолка. Просто удивительно, сколько всего влезает в эту пристройку, хотя она и невелика. Между штабелями проходы столь узенькие, что в них едва можно протиснуться. Окон здесь нет, горит тусклая лампочка — никудышное освещение для работы.
Мы останавливаемся у штабеля штакетника; ноздри наполняет запах древесины. Я делаю глубокий вдох. Это всегда напоминает мне об отце, он был плотником, а я ни капельки не унаследовал из его мастерства — умею мастерить только мелодии.
— Вам их напилить? — спрашивает тот, кто со мной разговаривал. Второй по-прежнему молчит, его лицо неподвижно застыло. Если б халат не был синим, весь продавец казался бы вырезанным из черно-белого немого кино.
— Да, пожалуйста, — отвечаю я, всей душой радуясь.
Я так и не постиг искусства работать пилой, отец пытался научить меня, но в результате только потерял терпение. Он никак не мог понять, отчего его сын не прирожденный пильщик. Но мне иногда хотелось сочинить мелодию для пилы, на которой играют смычком. Уж тогда бы она у меня запела!