Помню, как впервые повстречал Анну. Это произошло в июле, мы были в баре в городе Акюрейри, где оба подрабатывали летом. Я сразу обратил на нее внимание, когда она показалась в дверях, и вскоре после того, как подошла к стойке бара, приблизился к ней и завязал разговор, а это я делать не привык и, если честно, не умел. В грохоте музыки было непросто расслышать, что она говорила, но сейчас, когда я вспоминаю тот день, понимаю, что эта дискотечная музычка стала нашим с ней свадебным маршем. Донна Саммер стала современным Мендельсоном. И тут все решилось — на том самом месте. По крайней мере, так мне кажется спустя годы.
— Он с твоей работы? — спросил я Анну после другой неловкой паузы.
— Да, если тебе так хочется знать.
— Значит, вы с ним уже давно были знакомы?
Видимо, у меня в голосе прозвучали сердитые ноты, потому что она замялась с ответом.
— Неважно, Йоунас, — наконец проговорила она.
— Ну, это ты так считаешь, — ответил я.
Я подумал о ребенке, который у нас был, но которого все же не было, и о том, что все, наверное, сложилось бы иначе, если бы события не получили такого развития. За несколько лет мы быстро отдалились друг от друга, а когда потом попытались сблизиться, для обоих это оказалось сложно, чтобы не сказать — невозможно. Но мы продолжали отсчитывать день за днем, потихоньку, как все. И мне никогда всерьез не приходила в голову мысль, что все может закончиться вот так.
В этот вечер мы больше не разговаривали. Я положил телефон на кухонный стол. Последние лучи солнца косо падали на столешницу и освещали спинки алых стульев. При таком освещении они были похожи на языки пламени. Но это пламя умирало и в конце концов совсем потухло. Я открыл записную книжку, как обычно лежавшую передо мной на столе, и, словно во сне, записал несколько созвучий. Нотные станы я, по обыкновению, заранее начертил по линейке на всех страницах.
«Похоронный марш», — написал я сверху, а потом добавил: «для начинающих». Вступительные ноты были мрачными, и к ним примешивались чужеродные, но такие узнаваемые звуки звонящего телефона, который и принес мне эту весть от Анны. «Посвящается Ференцу Листу», — приписал я под заголовком. В последние дни я читал его биографию, которая пришла ко мне столь загадочным образом, и она, на удивление, захватила меня. Этот композитор, который всегда находился где-то на периферии моего внимания, а вовсе не в центре, вдруг стал для меня много значить. Постепенно я осознал, что у Листа была не одна, а много граней, причем некоторые малоизвестные были даже лучше, чем прославленные. Например, его «Размышления» для фортепиано, относящиеся к его позднему творчеству, — полная противоположность тем фейерверкам, к которым он был склонен в молодые годы. И его взаимоотношения с женщинами тоже представляли интерес — возможно, не в последнюю очередь в свете того, что я сейчас переживал сам. Сердечные дела композиторов — это всегда что-то своеобычное. Особенно если композиторы — оба действующих лица, как, например, супруги Шуман. Тогда все происходит на повышенных тонах — и добром не кончается.
В этот августовский вечер кухню постепенно охватывали сумерки, но я не замечал их. С силой нажимал на карандаш, будто снова стал школьником — младшеклассником, сосредоточился на писании.
Лишь когда я закрыл записную книжку и встал, этот телефонный разговор наконец, как говорится, «осел» во мне. Правда, осел он на такую глубину, что мне пришлось в поисках опоры ухватиться за спинку ближайшего стула, и на миг мне показалось, что сквозь окно в кухню хлынули морские волны — что я в кают-компании тонущего корабля и пути к спасению отрезаны, а спасательного круга нет. Меня начало грызть подозрение, что капитан уже давно покинул борт. Корабль этот был круизный, и на корме до сих пор стояли несколько скрипачей и играли, но знали, что скоро их струн коснется море, смычки намокнут и будут пилить под водой, пилить, пилить… Самое удивительное — я был уверен, что играли они Листа; мне казалось, я слышу эту музыку внутри себя и узнаю ее.
А потом все захлестнули пенные валы.
Я не стал спрашивать Анну, не она ли прислала мне биографию венгерского композитора. Но я знаю, что́ бы она ответила, если б я спросил: «Ко мне тут по почте Лист пришел. Это от тебя?» Сначала бы рассмеялась коротким светлым смехом, как обычно, когда что-то казалось ей забавным, а потом сказала: «Я тебе никаких листьев не посылала».