Я написал небольшой рекламный текст о кофе (сорте, о котором даже и не слышал), сам при этом попивая свой кофе, и теперь выхожу в сад. Стоит отличная летняя погода: +14 °C и безветренно. Мне никогда было не понять, отчего моим соотечественникам вечно подавай на улице жар как в печке — по-моему, это просто какой-то культ сказки братьев Гримм про пряничный домик, а меня вполне устраивает и такая температура. Сад, что греха таить, сильно запущен. Дядя Анны — человек уже пожилой и наведывается сюда редко. По его словам, ему сейчас сложно так далеко ездить. Деревья и травы растут как им вздумается, но в этом тоже есть свое очарование. Забор вокруг такого же цвета, что и дом, краска с него кое-где облупилась, а местами доски подгнили.
Позади дома вздымается небольшой утес — естественный заслон с той стороны, откуда дуют самые суровые ветра. Здесь весьма тихо и спокойно. Я ступаю на траву в одних носках, они слегка намокают, потому что ночью выпадала роса. Затем снова делаю шаг на замощенный участок у дверей гостиной. Мне непросто выбросить из головы текст о кофе, чтобы уступить место музыке. Порой то и другое звучит в сознании в унисон, что весьма неприятно: мелодии тогда становятся похожи на музыкальные треки из рекламы, а для меня это полный капут, и когда такое случается, я безжалостно перекрываю поток вдохновения. Может, я и не композитор, но уж точно не сочинитель музыки для рекламы! Хватит с меня и того, что мне приходится зарабатывать на хлеб написанием рекламных текстов! «Кофе „Фэрфилд“ — кто откажется от добавки?» И так далее. А я даже и не пробовал этот сорт, — по-моему, его завезли в страну совсем недавно, и кому-то очень нужно впарить его населению наряду с продукцией других компаний. И эта роль выпала именно мне — который всю жизнь был приверженцем лишь одной марки — «Максвелл Хаус». Напридумывать всяческих похвал сорту кофе, особенно если ты сам его не пробовал, — дело непростое. Но, может, мне все равно придется перейти именно на него. Я даже начал беспокоиться о рыночной доле «Максвелл Хауса» в нашей стране, боюсь, что вскоре вообще невозможно будет достать пачку кофе этой фирмы — разве что ценой неимоверных усилий, многократно превышающих стоимость самого продукта.
Пока я стою и смотрю на сад, к забору с противоположной стороны подходит женщина и здоровается. Возраст у нее, как часто говорят, неопределенный, где-то между моим и возрастом владельца этой дачи. Я отвечаю на ее приветствие.
— Андрьес дома? — спрашивает она.
— Нет, он не смог приехать, — говорю я, но это лишь полуправда: приезжать он даже и не планировал.
Она явно разочарована. Ее загорелое лицо как бы тускнеет: не то чтобы прямо бледнеет, но оживление из него исчезает.
— Ну, — произносит она, — что-то он совсем приезжать перестал.
— Да, он стареет, как и все остальные, — замечаю я и тут же слегка жалею, что сказал: вдруг она случайно примет это на свой счет. Хотя она и не старая, явно моложе владельца дачи. Она не отвечает, а медленно разворачивается и уходит обратно в свой дом — он бетонный, гораздо солиднее дачного домика. Пусть эта постройка и называется «круглогодичной», она больше похожа на летнее жилище: навевает мысли о перелетных птицах. Дядя моей жены десятилетиями приезжал сюда, чтобы, как он выражался, «подзарядить батарейки». Но в основном исключительно летом, а зимой — никогда. Я ненадолго задумываюсь, что за «батарейки» он имел в виду, а сам смотрю на дом соседки.
Те батарейки, какие нужно зарядить мне, питают наброски мелодий, которые я пытаюсь сочинять. Я даже толком не знаю, как их лучше заряжать, но, как и большинство, полагаю, что здесь важны тишина и покой. Но почему же многие люди, пока живы, столь заняты этой идеей тишины и покоя? Из-за потаенного желания умереть? Разве, когда попадешь наконец на кладбище, там не будет этих самых тишины и покоя сколько угодно? Разве есть какая-нибудь веская причина пребывать в полном покое, пока проходит эта коротенькая жизнь? Никак не могу взять в толк, но все же знаю, что, как бы то ни было, для того, чтобы сочинять, мне нужна тишина — и не важно, считать ли это подсознательной жаждой смерти или нет. Что бы там ни говорил этот австриец в белом халате, с сигарой и в круглых очках.
И вот сейчас, в саду, я ощущаю, как на меня нисходит этот покой — внезапно, непрошено. И, словно по мановению волшебной палочки, с утеса на меня как бы веет короткая мелодия — прямо из серой толщи горной породы. Можно сказать, эдакий «напев камня». Несколько мгновений я слушаю ее, затем вхожу в дом, сажусь за кухонный стол, чтобы записать услышанное.