Дорога поворачивает на юг, в горы, на высокий крутой подъем. Там шоссе петляет, местами превращаясь в настоящий серпантин. А для меня это даже не серпантин, а как бы электрогирлянда под напряжением, особенно за перевалом, при спуске с другой стороны высокогорья, потому что там тоже сотни крутых поворотов, — и они держат водителя в напряжении, словно там везде написано: «Не влезай, убьет!» Я издавна боюсь таких поворотов — наверное, из-за одного сна: он слишком длинный, чтобы пересказывать его, но после него я проснулся весь в поту, а в голове у меня так и стояли целые лабиринты таких напряженных — и очень напряжных — крутых поворотов. Обычно я снам особого значения не придаю, но бывает, что они вдруг всплывут и давай мучить, порой через много лет после того, как собственно приснились.
Поселок давно исчез из зеркала заднего вида. Он скрылся резко, как самолет, исчезающий с радаров в Бермудском треугольнике, и на миг мне показалось, что его и не существовало, а я, Йоунас (если я — это он) никогда там не бывал. Когда я однажды этим летом прокатился вглубь фьорда, стояла такая жара, что поселок в зеркале заднего вида как будто парил над утесами. Он был нереален — крошечный оазис в каменистой пустыне. Явно фата-моргана. Воспоминание о той летней поездке порождает у меня в голове мелодию с арабскими мотивами. Я отъезжаю на обочину, заглушаю мотор, тянусь за записной книжкой, кладу ее на руль, как иногда делаю, и нацарапываю там для памяти несколько нот, чтобы ухватить момент. «Оазис», — пишу я над нотами и пририсовываю небольшую пальму. Рисунок неумелый и напоминает скорее ветряную мельницу, но для меня это все равно пальма. «Фата-моргана». Эти слова всегда звучали по-волшебному, с тех пор как я, еще мальчишкой, впервые прочитал их — и где я их прочитал? В «1001 ночи»? Миражи, сплошные миражи. Потом, когда я повзрослел и стал больше бояться жизни, они (и мне ничего не удавалось с этим сделать) приобрели свое дополнительное значение и отдавались во мне эхом как «фатальное моргание». Так оно с того времени и было, подспудно. А сейчас я сколько ни моргаю, а миражей в воздухе нет, одна серая пасмурность над перевалом, через который мне предстоит проехать.
Я закрываю записную книжку и собираюсь снова завести машину. Ветровое стекло наполовину опущено, и прежде, чем повернуть ключ, я вдруг слышу осенний писк одинокой ржанки. Она стоит на кочке среди моховины и, кажется, смотрит в мою сторону. Я пищу ей в ответ, а потом еще раз. Не знаю, что именно я пропищал, но моя фраза пришлась ей явно не по нраву: она вспархивает и скрывается с глаз. Мне не удается поддерживать общение ни с кем — даже с птицами! Все от меня улетают! А может, если посмотреть с другой стороны, это я всегда от всех убегаю?
Машина медленно трогается с места.
